Эрато Нуар №1

10.50 – 11.00

10.50 – 11.00
Заявка №15

Сначала вы сверяетесь с расписанием, в который раз глядя на часы. Ваш телефон-мученик стонет на морозе, вы спешите поскорее сунуть его обратно в карман, ненадежный, как мерзлый тамбур общественного транспорта. Вы стискиваете электронное чадо всеми пальцами, стремясь сохранить для оледеневшего аккумулятора хоть толику тепла, хоть капельку жизни. Вы слышите, как он лишь укоризненно шипит в ответ: «Вот посажжжу батарейку, будешшшь знать! Будешшшь… Бу…»

– Это Мерцаловская? – выдыхают вам в ухо горячим на морозе паром. – 10.50?
И вы щуритесь на жемчужное солнце. Болезненно морщитесь от вороха злой снежной пыли. Мужественно встречаете грудью ветер, который летит перед поездом в этот странный, намертво застывший день. Вы рапортуете с гордостью: «Да, Мерцалово!» и уверенно шагаете в тамбур, подбирая вороха совершенно неэстетичных соплей.
– Уф! Хорошо! – отдуваются сзади. – Уф! Успели!
И на всех лицах – одутловатых, красных, забранных под шапки, утопленных в воротники: «Успели, уф!» Успели, черт бы ее!.. Успели, потому что бежали. Успели, потому что надо. Успели, потому что все электрички мерцают мимо Мерцалова, оставляя на тощем полустанке лишь каждую десятую. Далее – везде.

* * *

Геннадий Иванович редко ездил в электричках, разве что по праздникам. И в это утро он никуда не спешил. Он знал толк в жизни – приправленный сахаром кофе, немного сливок. Он знал толк в счастье – хорошенько поджаренная яичница, немного специй, кусок ветчины. И, наконец, он знал толк в великом, вселенском Смысле – свежая утренняя газета, рубрика «Новости»; рубрика «Спорт».
«Жизнь удалась!» – думал он, глядя на унылые березы за окном. «Жизнь удалась!» – сообщал подохшей, скрюченной мухе в оконной раме. «Жизнь удалась!» – подбадривал собственное гладко выбритое отражение. И, исходя из разницы зарплаты и амбиций, при графике работы «три через три», чувствовал себя чуть ли не героем – очередным героем очередного дня.
А вот утром седьмого ноль первого героем быть как-то не получалось. Оно было сумрачным – над городом бродили тяжелые снеговые тучи. Оно было пустынным – выходным для счастливого большинства. И потому оно было чудовищно несправедливым – рабочее утро рабочего Рождества.
Геннадий Иванович стоял у окна, высасывая из древней котлеты последние остатки холодного, пахнущего перцем смысла. Кофе – черт! – закипел чайник, но уже остыл. Газета – ну ее в качель, газета вчерашняя, читать не хочется. Яичница? Он обреченно закрыл холодильник. Отличный праздник! Ни одного яйца!
– День как день, – пробормотал Геннадий Иванович сокрушенно.
– День как день, – отозвались тучи и набрякшее серыми снежинками небо.
– Ну и фиг с тобой! – подытожил Геннадий Иванович.
– И с тобой также, – вернули ему заспанные, не желавшие начинать рабочий день облака.
Геннадий Иванович вздохнул и оперся взглядом о растрепанную березу. Тень березы с покорной обреченностью подпирала стену противоположного дома. Так они втроем – дом, дерево и Геннадий Иванович – ободряли и поддерживали друг друга, и это длилось бы еще минут пятнадцать, если бы какой-то парень внизу, деловито елозивший по снегу, не нарушил этого вынужденного равновесия.
«Э-ге!» – смекнул Геннадий Иванович, наблюдая за ним.
Снег наконец расщедрился и решил почтить съежившийся мир внизу своим присутствием. Хрустальный и легкий, он валился на улицы, оседал на крышах, мягко очерченных, словно весенние акварели. Он очень быстро залепил недавно открывшийся, щедро посыпанный реагентами асфальт, задернул соседние дома своим призрачным, таким неверным покрывалом. Парень внизу зашевелился быстрее – снег стирал, пытался уничтожить то, что он старательно царапал носком ботинка. Геннадий Иванович прищурился. «10.50 – 11.00», – рисовал парень на асфальте, время от времени поднимая к небу красное распаренное лицо.
– Чего? – Геннадий Иванович хмыкнул высокомерно – с высоты всех своих прожитых лет и третьего этажа.
Парень остановился, высморкался в рукав, повернулся. Геннадий Иванович отпрянул. Тот искал его лицо в десятках окон – пристально, неумолимо, жадно…
– У-у, дурак! – аттестовал парня Геннадий Иванович и на всякий случай уселся за стол, ловко скрывшись из пределов досягаемости его взгляда – острого, как копье.
Он пододвинул к себе газету, недоуменно повел плечом. Внезапно у него возникло ощущение, что все это было когда-то, не так давно. Идиот! Он раздраженно отмахнулся от этого чувства. И каков идиот в самом деле? С утра пораньше царапать на асфальте какую-то ерунду вместо того, чтобы спокойно спать.
Послание? Наверное. Без десяти одиннадцать и одиннадцать. Хм, странно. Геннадий Иванович странностей не любил, но он был не скучным, не занудным – вовсе нет! Просто обстоятельным человеком с прочно сложившейся жизненной колеей. С сердцем обычного служащего. С мозгом, который работает размеренно и точно, как часы.
«Сегодня, седьмого января две тысячи очередного года, – прочитал он вслух себе под нос. Его квартира вот уже лет десять не знала и знать не хотела других жильцов, поэтому, не смущаясь, каждое утро он читал себе вслух: – В городском Дворце культуры и отдыха, в 10.50–11.00…»
Геннадий Иванович так и подскочил на месте, и взгляд его от газеты метнулся к надписи на снегу за окном – черной и неотвратимой, как утро понедельника. Потом вновь он посмотрел на газету и вновь – за окно. Снег тихо падал, сметая город за границы бытия. Несчастная газета покоилась на столе, отбрасывая больную тень. Парень за окном куда-то исчез.

Когда Геннадий Иванович вышел на улицу, мороз уже заметно окреп. Все звуки были отрывистыми, ломкими. Радушно приглашая растянуться и собственной физиономией оценить бордюр, поблескивали на проезжей части раскатанные колеи – мерцали льдом.
– А она-то мне говорит… – донеслось до Геннадия Ивановича.
Две тетки церковного типа проковыляли рядом. Под их ногами хрустело точно также – отрывисто, ломко, зло.
– А она-то и говорит, елка-то у ей искусственная! По четыре тысячи взяла. С электрички, с Радуги – специально подкараулила мерцаловскую-то. И успела – до одиннадцати. А как бежала-то, как бежала! Здесь электричка известно когда, – и тут она будто бы со смыслом покосилась в сторону Геннадия Ивановича строгим церковным взглядом, – электричка-то тут – без десяти!
Геннадий Иванович так и врос в землю, как столб. Тетки прошлепали мимо, охая и оскальзываясь, то проваливаясь в снег, то громко скрипя подошвами по ледяной крупе. «Вон оно как!» – молнией полыхнуло в четком мозгу Геннадия Ивановича, и ему на секунду почему-то стало жалко и себя, и всю свою жизнь, и вновь возникло стойкое ощущение дежавю. Очнулся он только в маршрутке, поднес часы к слезящимся, воспаленным от мороза глазам.
Стрелки показывали без пятнадцати. «Опоздаю… – обреченно подумал он. – Автобусов сейчас нет, а мерцаловская… Мерцаловская – 10.50». И вздрогнул. Перед глазами вновь встали черные, припорошенные снегом цифры: «10.50 –11.00»…

* * *

– Да? – удивилась Смерть. Ей было смешно. – Ты же видишь, этот кретин безнадежен!
Она стояла возле самых рельс, приплясывая на месте в такт кружащимся в воздухе снежинкам. Потом взмахнула рукой – снег повалил гуще. Мир получил еще немного белизны, дома потянулись к небу, желая встречи с ним, прорастая в него белыми крышами. Небо, напротив, брезгливо отодвигалось, вероятно, считая оскорбительной саму эту мысль.
Ангел не ответила. Сосредоточенно, высунув язык от усердия, она выводила на покосившемся мерцаловском заборе огромные цифры: «10.50 – 11.00».
Смерть скептически глянула на ее работу, глянула и на поезд, застывший на подходах к беззащитному полустанку. Теплые вагоны – просто рай. Заметит он, что ты тут пишешь, как же! Геннадий Иванович сломя голову несся прямо через обледенелые рельсы локомотиву наперерез, с изрядной долей мужества направляя в эту обетованную землю свои замерзшие ноги и уже было увядшие надежды.
– Нет, – покачала головой Смерть. – Не увидит.
– Увидит!
– Не успеет, – сказала Смерть. – И вся грусть в том, что мы не можем иначе.
Ангел вскинулась – снежинки ворохом заискрились вокруг ее шубки, одевая каждую шерстинку серебристым сиянием.
Любой человек – лишь пьеса. Пьеса, которую они с Ангелом пишут и заканчивают всегда в соавторстве. Но Геннадий Иванович был черновиком – скучным, безнадежным. Грязным. И вот этого-то Ангел – добрая Ангел, во что бы то ни стало пытавшаяся писать начисто! – никак не желала признавать.
– Он успеет, – сказала она утвердительно. – Он все прочитает. И все поймет.
Смерть хмыкнула, отогнула рукав, высвобождая Часы. 10.49. Стрелка дрогнула. Ангелы – что ж, они личности творческие, высокое искусство вечно уводит их в эмпиреи. Но Смерть была опытным редактором, ей приходилось править и резать, что называется, по живому.
– 30 секунд, – сказала она.
Геннадий Иванович был на путях. Вот поскользнулся, нелепо взмахнул руками. Ангел смотрела, мучительно закусив губу. Смерть изогнула бровь – изящно и равнодушно.
– Ну, – сказала она, – мне пора.
– Но ты же обещала!
Смерть вздохнула – ей было ее жаль. Геннадий Иванович непригоден для переписывания – это видно невооруженным глазом. И если когда-то в своем мрачном прошлом Смерти приходилось таскаться всюду с косой, то несчастная Ангел, так ничего и не осознав, до сих пор спотыкалась об одни и те же грабли.
– Это бессмысленно, – сказала Смерть.
Геннадий Иванович упал. Упал прямо на рельсы, как мешок, набитый сеном. Это было отвратительно, Смерть поморщилась. Красиво уйти из жизни можно лишь тогда, когда красиво ее прожил. Это особая наука, великое искусство. Смерть ценила искусство уходить красиво; более того, она им и была.
– Задержи поезд! – воскликнула Ангел. Ее пальцы, судорожные и смелые, вцепились Смерти в рукав. – Дай ему еще время! Десять минут, Смертушка! Всего лишь десять минут!
– Ну что ты! – сказала Смерть. – Мне не жалко. Но если…
Локомотив был уже совсем рядом. Геннадий Иванович поднял голову. Он понимал, что не успевает встать. Понимал, что его крепко держат проклятые рельсы. И вдруг на секунду, на крошечный миг он увидел то, чего не видел никогда раньше. Он понял, какой волшебный этот мир. Укутанный сетью дорог. Насквозь пронзенный крепким, жемчужным солнцем. Спеленутый алмазной вьюгой, в которую летит все – он, рельсы, поезд, дома…
Красиво!
– Задержи! – прошептала Ангел.
И ей показалось, что единственный раз за все эти долгие годы – в самый первый и самый последний раз, – Геннадий Иванович услышал ее слова.
«Но если…» – подумала Смерть. Если он так и не задумается? Для чего он здесь, зачем живет? Зачем топчется по этой земле, для чего прожигает свою жизнь? Без этих вопросов, без этих мыслей человек пуст, как песня без музыки, как планета без солнца... Как обложка без книги.
– Если он не сможет, – сказала она, – все будет бесполезно. Он все равно попадет под этот поезд. Даже если я задержу его на десять минут. На десять дней. Даже если на десять лет.
– Я помогу ему! – сказала Ангел. – Ты же видишь, мы уже продвинулись! Пожалуйста, Смертушка, пожалуйста!.. Сегодня ведь праздник. Сегодня ведь Рождество!
Смерть остановилась. Мироздание устроено трагично. Если вы Ангел или человек, вы можете позволить себе массу глупостей. Но если вы – Смерть, глупости доступны вам лишь по строго определенным дням.
– Ну ладно, – проворчала она. – Ладно, ладно, только не реви. Давай попробуем еще раз.
И, взмахнув уже порядком усталой рукой, она снова перевела часы на утро седьмого ноль первого и строго добавила:
– Но учти, это – в последний раз!

+4
662
16:28
Написано неплохо, слог читаемый, особо лишних кусков текста не заметил. Но какие-то Ангел и Смерть(кстати, обычно смерти противопоставляется Жизнь, а при чем тут Ангел — не понятно, но на все воля автора) не «вхарактерные». Разве Ангел не может просто сама сделать то, что просит от Смерти? Ведь противопоставление, как по мне, подразумевает равенство в силах, а различия лишь в характере\убеждениях.
По моей сугубо личной оценку — середнячок, ни слишком хорошо, ни слишком плохо.
Сам сюжет неплох, но в конце путаешься, модно было бы больше внимания уделить деталям.
00:23
+1
Тонкая ирония ко всему и к себе (автору), такая форма и такой стиль вызывают симпатию. Щемит с улыбкой. История о маленьком человеке обыкновенна и уникальна. Очень понравилось и стало грустно. Даже мысли затихли. В общем, большое спасибо!

9
22:41
Не понравилось ни разу. Идея может чего и стоила, покажи её хоть немного шире, или же вообще не раскрывай интригу. Зачем надо было показывать всё это со стороны Смерти и Ангела? Страдания и споры абстрактных образов вылились в какой-то перетянутый диалог с намёком на слезливость. Концовка напрочь испорчена таким ходом. А начало было хорошее. Автор не вытянул.
00:03
Новая попытка использования временной петли, для исправления — чего?
Из описания героя, я не увидел его серости и «черновикизма».
Почему, если заурядный обыватель. то сразу черновик, серость. никчемность. Кесарю — кесарево, слесарю — слесарево.
Другой вопрос, почему ангел женского пола?
10:25
Неплохо получилось передать соображения насчет вершителей судеб как Ангел и Смерть, где они решали насчет старика. Рассказ получился оригинальным.Текст простой, слог ровный. Язык тоже не подкачал. Есть задатки хорошего стиля письма.Тема есть, но ракрыта только в конце, где решается дальнейшая судьба старика.
Гость
00:52
не люблю подобные символизмы. Сам рассказ ровный, читается легко. Смутило внезапное Рождество.
15:53
+1
Прямо ах, как красиво! Очень-очень понравилось, как пишет автор: образно, шикарно. Читала медленно-премедленно, чтобы не дай боже, не упустить словечко.
Очень понравился образ с поездом. Если он не успеет — умрёт. Успеет — будет жить. Но меня крайне раздражала ангел почему-то. Больше уважения было к смерти. Ну не знаю почему… Но понимаю, что в рассказе всё правильно. Так и должны вести себя ангелы. А смерть всё-равно, как бы она не поступила, осталась для меня невозмутимой и строгой.
Ещё думаю, что парень, кот. рисовал надпись — ангел.
В конце, было совсем мало героя. Я сначала думала, что Вы должны были показать мне сильнее, как он изменил своё отношение к жизни. А потом подумала: «Пусть всё останется за рассказом». Для себя я решу, что герой изменится, но чуть-чуть… Он будет также тихо и размеренно жить, но уже будет замечать мир во всех его красках.
Спасибо!)
18:05
+1
Ой, спасибо, что прочитали и за отзыв )) А то я думала, рассказ совсем дурной, раз никому особо не понравился. Смерть — да, это такой выигрышный персонаж, как суп на мясном бульоне. Ну, в смысле, что суп на мясном бульоне тяжело сварить так, чтоб он получился невкусно. И смерть, мне кажется, тяжело написать неинтересно. А вот ангелы — с ними хуже, потому что народ сейчас их настолько по-разному понимает и столько ну совершенно разных ассоциаций они за собой тащат, что получается то, что получается.
Надо вообще перечитать )) Может пойму, что и правда надо все переписать нафиг ))
18:15
Ну не надо переписывать. Мне кажется, что если что-то менять, то образ ангела. Он у вас слезливый получился. Я ещё подумала, что главный герой остался жив, отчасти не благодаря ангелу, а смерти. Она такая, с характером. А ангел слабенький что-ли… Ещё подумала: «Надеюсь реальные ангелы не такие».
18:34
+1
Ооо, тогда да, тогда знаю, что буду менять ))
18:36
Отлично!)) Удачи!
Загрузка...
Елена Белильщикова №1