54 по шкале магометра

Ошибка мироздания

Ошибка мироздания
Работа №60

Самое тяжкое время года, однако, – не зима, а дни летнего солнцеворота. Зимой привычно месяцами спать, залубеневши подо льдом в стоячей воде. А заледеневши, и голода не знаешь. Найти такое укромное место зимой даже в городе – запросто. Оттаявши весной, правильно перебраться в подземелье. Правда, подземелья в городах грязные, хуже, чем самое гнилое болото. Зато харч прямо над головой ходит. Но летом во время белых ночей на добычу пищи времени всего немного – пока солнце не видит; то и дело остаешься голодный.

Болотник всплыл к поверхности и выставил глаз над водой. Пятно света на стене туннеля было еще слишком явственно, – рано!

Что хорошо здесь – нет никакой другой шишиги; если и беспокоят, так только люди. Да, когда-то от этих горожан пришлось натерпеться. Принесло же их болота изводить! Он дальше в глухомань уходил, и они туда добирались. Позорно, но поначалу полевики радовались, что болота осушают. Ну, они и есть полевики – самая неправильная нечисть. Думали, поля вместо болот будут. А людям-то не поля нынче нужны: они города строят, а то и чего хуже – дымящее и поганящее все вокруг. Не только нечисть разбегается, а и живность мрет. Ну, теперь Болотник и сам горожанин. Долго гоняли его люди, а теперь он умеет делать то, до чего и упырям не додуматься. Когда-то Болотник побаивался упырей и вурдалаков. Где они теперь…

Он снова высунулся. Темно, пора. Болотник расправил руки и ноги, вытянул хвост, натужился. Пошло исторжение. Его тело стало чахнуть, а вода вокруг мелко закишела нежитью иного облика. Болотник усох вдвое, а из воды поднялось полчище комаров. Через миг насекомые бесшумно ринулись вон.

* * *

Краска на оконной раме пооблупилась, выдавая деревянную сущность. Комната, словно врач на приеме, дышала сквозь марлю. Марля держалась на кнопках – старых, крапчато-ржавых, и новых, с цветными шляпками, заменивших отпавших стариков. В комнате веселилась, благоухала молодая вкусная еда, и комары снаружи, словно диверсанты, атаковали форточку. Марля, подзачахшая от городской пыли и сигаретного дыма, пообветшавшая от порывов ветра, держала осаду. Однако, некоторые ушлые особи находили-таки способ просочиться: уцепиться снаружи перед бойницей пошире, сложить крылышки, просунуть сперва жало, затем протиснуть тело сквозь ворс ниток, втянуть за собой – одну за другой – длинные тонкие ноги, и – к застолью!

Застолье было в разгаре. Позванивали бутылки и стопарики. Кто-то дергался и прыгал под магнитофон. Кто-то рассказывал анекдот, пытаясь перекричать музыку. Смеялись. Здоровяк, разливавший водку, вдруг поспешно поставил бутылку на стол и звонко шлепнул себя по запястью. Потом стал рассматривать результаты шлепка.

- Уже который раз убиваю на себе комара, а самого его – убитого комара – нету! То есть, он точно прибит, вот кровь. Но это моя кровь, а где то, что от него осталось?

- Хорошо прибил, видимо, что ничего не осталось, - хихикнул кто-то.

- В салате его поищи!

- Пойдет на закуску!

- А не траванемся? Может, это неправильные комары!

Действительно, в последнее время в городе появились черные бесшумные комары, маленькие, – пока не напьются кровью от пуза.

Если бы кто-то под конец вечеринки осмотрел форточку, то нашел бы, что у комаров застолье закончилось раньше, и они пытаются выбраться сквозь марлю наружу. Но это много труднее для раздувшихся кровососов. И некоторые пытались покинуть комнату вместе с уходящими гостями. Те, у кого не получалось, прятались в щелях до завтрашнего захода солнца и снова искали выход наружу. А кто вырывался, неслись в одном, известном им направлении. Их не клевали птицы, за ними не гонялись летучие мыши.

* * *

Болотник впитывал. Поворачивался то одним боком, то другим. Мелкая летучая нежить опадала на него и истаивала, сливаясь с телом. Только каждый десятый из исторгнутых накануне возвращался с добычей, но ее – свежей человеческой крови – для насыщения хватало. Болотник булькал и похрюкивал, увеличиваясь в размерах.

* * *

У площадки Южного коллектора с самого утра было необычно много машин. Прямо у входа в центральный корпус стояли лимузин и джип охраны. На парковке среди автомобилей рядовых сотрудников выделялись еще два членовоза, ГАЗель водоканала и автобус санэпидемстанции. А перед воротами въезда на территорию коллектора ждала цистерна с надписью «пестициды».

На совещании в кабинете директора главврач санэпидемстанции устало настаивал на своем:

- Уверяю вас, это адекватное и малозатратное решение.

- Не такое уж и малозатратное, - хмуро возражал директор городского коллектора.

- Хуже будет, если придется закрыть Южный узел целиком.

- Это почему вдруг придется? – взвился директор.

- А представьте, что кто-то в городе вдруг заявит, что заболел от укусов комаров. И если даже на самом деле это не так, и врачи не подтвердят, но слухи пойдут? Подхватят журналисты… Комиссии из Москвы хотим?

Все примолкли. Мэр поставил на стол кофейную чашечку и привычно забрал обсуждение под свое руководство, вернув людей к повестке:

- Кстати, а почему здесь биологов из университета нет? Они что-то путное сказали?

- Да они мямлят, ничего толком сказать не могут.

- А что могут? Все-таки, источник насекомых – Южный коллектор?

- Утверждают, что Южный. Они, якобы, наловили комаров. Но все это оказались обычные комары. А чернокрылых не попалось почему-то. Один аспирантик у них вообще заявил, что чернокрылые, мол, самоуничтожаются при поимке… Ну, что с ними разговаривать!

Тут говорить начали все. Кроме двух охранников.

- Ну, вот что, - остановил галдеж мэр, - реагировать мы обязаны. Пожалуй, примем этот «адекватный» план. Итак, к ночи зальем в систему пестициды?

- Нет, сразу сейчас, - поправил главврач, - а ночью, ближе к утру, когда нагрузка минимальная, инициируем коллекторную волну.

- И то, что она вымоет из коллектора..?

Ответил главный инженер, крепкий мужчина в синем комбинезоне поверх белой рубашки с галстуком:

- Придется большую часть спустить в буферный резервуар; и, дней за пять, – в ускоренном режиме – прогоним через очистные.

- Но это будет нарушение правил экологической безопасности, - робко возразил один из работников коллектора, - как с «зелеными» объясняться?

Мэру наступили на любимую мозоль.

- Да эти «зеленые» готовы и малярийных комаров пожалеть! Нам город… люди важнее. Все, решено!

* * *

Люди то и дело поганят подземелье, ими же выкопанное. Вот и сегодня какое-то едкое зелье в воде – глаза режет и брюхо чешется. А самих людей сюда не заманишь. Не так, как бывало прежде, когда утягивал заблудившихся в лесную болотину. Зато нашел теперь, как тянуть кровь по капле из всех горожан…

Болотник не дождался конца трапезы, – погрузился на дно, оставив часть насекомых виться над поверхностью воды.

Дремоту резко прервало чувство опасности – Болотник ощутил присутствие чужака. Он напрягся, разинул рот, растопырил уши, застыл. То был не человек. И не крыса. И вообще не живая тварь. Но какую нечисть могло занести сюда, в городское подземелье, где течет вода грязнее болотной? Он осторожно поднялся к поверхности и выставил над водой глаз. Никого, кроме подналетевших к концу ночи комаров. Комары роились – в дюжине саженей от него – над чем-то. Болотник медленно двинулся к рою. В этом закутке туннеля вода показалась ему еще более злозельной. Вдруг он понял: комары вскармливают кого-то… Его комары! Насекомые опадали на нечто мелкое, шелыхавшееся у самой поверхности; над водой на миг показывались то ли локоть, то ли колено, то ли уши, то ли крылья. Болотник приблизился, – и оно вдруг злобно затряслось и забулькало. Болотник отпрянул. Эта тварь была ему неведома. И откуда такое народилось? И чего это комары выкармливают чужую неведомую тварь, а его – породившего их – и замечать перестали?

Растревоженный и недоумевающий, Болотник вернулся на свою любимую лежку – на дне туннеля в самом глубоком месте, перед створом аварийного водосброса. Над городом появились первые лучи рассвета.

* * *

Четыре утра – самое неуютное время суток.

- Сергей Николаич, а я-то зачем здесь нужен? – Витек, в летней рубашке с поднятым воротничком, сжавшийся, руки в карманах, выглядел далеко не браво. Но бригадира смены коллектора, пенсионного возраста мужчину, это не смущало:

- Учишься… профессию осваиваешь.

Они стояли вдвоем над буферным водоемом, пока еще незаполненным. Отсюда был виден створ водосброса. Едва рассвело. В утренней дымке вокруг были видны лишь поля и перелески.

- Надо проконтролировать, как пройдет, - продолжал бригадир. Сделал паузу, неодобрительно покачал головой, - вишь, недоочистили котлован, сколько мусора теперь вода подымет…

- Толку от нашего контроля, - пробурчал Витек.

- А вдруг створ не откроется, заклинит? Ты и побежишь бригаду вызывать, – бригадир хихикнул, довольный своей шуткой.

Будто в ответ на его слова, створ пошел. Загудело, заскрежетало, послышался гул водяного потока. Хлынуло. До стоящих над котлованом донесся запах сточных вод, ароматизированный пестицидами. Витек натянул ворот рубашки на нос. Смотрели, как вода хлещет в водоем.

- Что это, смотрите! – воскликнул Витек. - Зев туннеля вместе с водой выплюнул серо-зеленую тушу, и поток, в пене, в поднятом со дна растительном соре и мути, потащил ее вдоль водоема. - Свинья, что ли?

Тут тушу крутануло, мелькнули задние лапы.

- Не, вишь, не копыта – значит, не свинья. Наверное, собака, - поправил Николаич, - как ее раздуло-то… видно, долго в воде пролежала.

Тут туша зацепилась за что-то, ее опять перевернуло, и над водой на пару секунд показались передние лапы. Хотя, эти конечности были похожи не то, что б на лапы… И конечности эти вдруг судорожно задергались, будто отбивались от чего-то. Николаич и Витек застыли, уставясь на то, чему глаза отказывались верить. Тут тело перевернуло недвижной спиной вверх, и в приливавшей воде его отнесло к берегу. Его осветило солнце, поднявшееся над рядом тополей за водоемом. При солнечном свете стало ясно, что под лысой, блеклой, давно не видевшей света шкурой – вялая мертвая плоть. И туша начала быстро распадается, разваливаться на кусочки; уносимые потоком, они таяли и исчезали.

Николаич и Витек опомнились, когда на том месте уже ничего, кроме мутного потока воды, не осталось. Они украдкой бросили взгляд один на другого, и взгляды их встретились. Николаич смущенно кашлянул, Витек шмыгнул носом.

- Ишь, как вода ее несла, крутило так, что все тело трепыхалось, - сказал, наконец, Николаич.

Витек облегченно вздохнул:

- Да, мощно хлынуло...

Они замолчали, избегая теперь глядеть друг на друга.

Створ был открыт полностью. Водоем заполнялся. Бригадир, заторопившись, хмурый и молчаливый, подтолкнул Витька, и они пошли прочь, в сторону операторской.

* * *

Земля обмерла, получив в очередной раз рану – ожог живой природы. Что хуже всего, он пришелся поверх старой, недолеченной болячки. Когда две хвори накладываются, может получиться новая, неожиданная, а для живой природы и непоправимая.

Люди наносят эти раны, снова и снова ранят природу. Они смеют полагать, что властвуют над этой самой природой, хотя являются ее частью.

А в этот раз случилось так, что рана одним концом задела мир нежити. Живое-то от ран и болезней просто умирает… если не выздоравливает.

* * *

Уцепившись тонкими пальцами четырех конечностей за растительность, что успела пустить корни, неведомая тварь удерживалась на дне водоема. Поток накатывал на голову с длинными щелями крепко сожмуренных глаз, мотал зачатки крыльев над спиной, бурлил, бросал на нее все, что можно было поднять со дна, и, наконец, оторвал и вынес на поверхность. Едва попав под непереносимый свет солнца, тварина дернулась, как обожженная, и сине-зеленая оболочка тела лопнула. То, что выпрасталось из лохмотьев оболочки, скрючилось. Останки были неотличимы от мусора, несомого водой. Лоскутья оболочки отваливались и терялись в потоке. Но скрюченная бледная тушка не разлагалась, не разваливалась. Внутри пульсировало. Когда растеребленное существо прибило к берегу, его передние конечности, едва нащупав что-то, за что можно уцепиться, стали тянуть его под воду.

Неведомой твари еще не было названия.

* * *

Если бы кто и разглядел хищный профиль вверху, принял бы за птицу. Или за причудливые узлы на ветвях. Когда-то он выбирал для временного пристанища водоемы. А с некоторых пор – высокие деревья с густой кроной, невдалеке от людского жилья. По наступлении темноты перебирался поближе к домам, выискивая, где еще не спят. Он наблюдал людей. Зачем – не знал. Этому влечению он подчинялся, поначалу, как обитатель Нави: дано – следуй. Но чем далее, тем явственней понимал, что он – не обычный обитатель «мира тьмы».

Среди нежити он не был своим. Он не знал, кто он. В памяти не осталось ничего о том, что было, и было ли до тех последних шести лет, за которые он приобретал нынешний облик, и во время которых существовал сам по себе. Пока он был еще мелкого размера, его изредка окликали Анчуткой, но он толком не успевал разглядеть того, кто окликал – ведьмы быстро осознавали ошибку и исчезали. Сам он ни разу не видел анчуток. Не знал, откуда появилось его имя, и не мог себя с этим именем соотнести.

Что неприсущно обитателям «мира тьмы», он быстро рос. Из мелкого немытика вырос в хозяина своего водоема, и впредь становился хозяином того места, где ему случалось расположиться. Стал агрессивнее. Мог шугануть мелкую нежить. А мог отогнать и упыря. Избегали его и раньше, теперь стали побаиваться. Осознав свою инаковость, стал смотреть вокруг шире. Может, это и привело его к наблюдению за людьми.

Сперва наблюдал за удящими рыбу в его водоеме, при этом угадывая их мысли. Однажды выбрался из воды к человеку. Напрасно. У того мысли спутались, стал кричать, потом напал на него. Пришлось человека убить. А потом он его выпил. Больше так не делал. В человеческой крови было нечто неуловимо знакомое, непотребное. С тех пор питался только кровью мелких животных. И не совсем мелких.

* * *

Федосий изо всех сил пытался проснуться. Сны вообще редко посещали его. А кошмаров вовсе не бывало. И сон-то был непроглядный – только мрак и тени. Но на грудь тяжким грузом навалился ужас, не давая пошевелиться. Ужас имел доселе незнакомое имя: «Злуфон». Самое страшное, он чувствовал, что сон – вещий. Наконец, Федосий дернулся, подскочил и ударился головой о стропило. Схватился за голову, на миг забыв про кошмар. Затем открыл глаза, и ужас вернулся: на него смотрел Злуфон. Большая лысая голова Злуфона расположилась прямо перед устроившимся на сон домовым. Глаз в чердачном полумраке не было видно, лишь длинные щели под нависающим лбом. Но взгляд держал домового как куклу, подвешенную меж двух свечей.

И Федосию бы сделать, как всегда: отвести чужой взгляд, звякнув отвлекалом в дальнем углу, набросить на себя паутинку сумрака и шмыгнуть в щель. И он, было, дернулся… Но Злуфон опередил его – цокнул. Чем он издал этот звук, неясно. Не так уж громко. Но резко. Цок сухо отскочил от стропилин и стоек, всколыхнул пыль в углах и встряхнул нутро домового. Федосий замер, сев на корточки, обхватив голову руками и уткнув бороду в колени.

Шелестящий голос, не внимать которому было нельзя, спросил:

- Ты знаешь, кто я?

Чем Злуфон говорил, опять не было понятно. От широкой переносицы нос сужался книзу, становясь похожим на клюв; если ниже и был рот, то терялся в темноте. Домовой поднял на него круглые глазки и, хлопая длинными белесыми ресницами, растерянно закивал.

- Кто же?

- З-злуфон… зовешься, - выдавил Федосий.

- Что еще про меня знаешь?

- Да, боле ничего.

- А как зовусь, откуда узнал?

- Сон вещий видел.

Злуфон не шевелился. Заговорил медленно и веско:

- Вещий – это правильно. Велю тебе разузнать про меня все, что можно. Вспомни, что еще видел во сне или спроси кого надо.

Федосий затряс кудлатой головой, взмолился:

- У кого ж я узнаю… не доспроситься ведь мне до Чернобога!

Шелестящий голос зазвучал резче, срываясь на свист:

- Шишигу расспроси. Разыщу тебя через три дня.

Злуфон одним движением сместился назад, к середине балки перекрытия, оттолкнулся и взмыл к коньку. За плечами у него были крылья, – несуразно короткие для длиннорукой-длинноногой фигуры, зато трепетали они часто и легко, как комариные. Где-то в чердачной тьме он нашел, как просочиться наружу.

* * *

Дежурный ветеринар был в состоянии, близком к панике. Запрос – такой же, как неделю назад – пришел в госветслужбу из того же Лестолово. И спихнуть исполнение было не на кого: он сейчас остался единственным ответственным ветеринаром в районном отделении – начальник в отпуске, коллега – в декрете. В Лестолово жил его двоюродный брат. Неделю назад по приезде он сперва заглянул к нему, после чего на свиноферму пришел уже несколько нетрезвый. И почившая свинья, по дружескому соглашению с зоотехником фермы, была оформлена как отошедшая по старости.

На этот раз он прямиком поехал на ферму. Там его ждал сам владелец. Причина смерти еще одной свиньи была та же: полная потеря крови. При этом не было найдено никаких следов этой потерянной крови. И никаких признаков насильственной смерти. Утром свинью нашли недвижной. И никакого беспокойства соседок по модулю. Такого не бывает. Кроме случившегося в прошлый раз.

Сокрытие эпидемии – что может для ветеринара быть хуже… И он сознался хозяину фермы во всем, отметив, впрочем, что диагноз по взятым пробам будет где-то через неделю, но, собственно, признаков болезни нет – может, это и не болезнь, а, например, вредительство, происки конкурентов. Владелец фермы сильно не задумывался: позвонил в районное отделение полиции, - «завтра приедут следователи». Затем позвонил местному участковому. Затем вызвал управляющего фермы, проинструктировал. Затем отбыл, – то ли на Мальдивы, то ли на Канары.

* * *

Федосий сидел и ждал на том же месте. Чердак в доме был теплый, его любимое место – за дымоходом. Топят дровами, правда, нечасто. Вообще-то, дом правильный, и хозяева правильные. В последнюю неделю, однако, у них неладно. Меж собой ругаются, дом не блюдут. Да и в деревне, чувствуется, не все ладно. И видится, причиной тому – тот самый, кого лучше бы больше и не видеть. Прятаться Федосий не смел, спать не мог, извелся.

Домовой вздрогнул: сверху спикировал Злуфон. Подобрался вплотную. Зашелестел:

- Ну, что расскажешь?

- Птица посетила… дева.

- Человек?

- Нет! - испугался Федосий, - птица-дева во сне прилетала.

- Так то сон был вещий или явь?

- Не знаю, право. Сидела под самой крышей и вещала из темноты.

- Кем послана?

- Да, будто, из Прави.

Злуфон не шевелился.

- Что сказала?

Федосий выпрямился, опустил глаза, набрал воздуха и заговорил вдруг не своим голосом, плавно и ладно:

- Не принадлежишь ты ни Яви, ни Нави. Потому как появился на изломе Яви и Нави в дурной час, в плохом месте, ни по чьему замыслу, ни по чьей вине. И не есть ты развоплощенный, и не есть ты изгой из Прави. И не предскажет никто, что тебе суждено.

Федосий перевел дух и продолжил:

- Наказ тебе есть: не задерживайся на одном месте долее трех дней. Людей будоражишь, нечисть лихорадит, передел между Явью и Навью становится зыбче. Не надо этот передел испытывать.

Федосий замолчал.

- А если я не выполню наказ? - спросил Злуфон.

- Что? - домовой поднял на него испуганный взгляд.

- Наказ, про который ты сейчас говорил.

- Я не говорил. То есть, не я… Я не знаю, что говорил.

* * *

Двое следователей из райцентра появились ближе к полудню. Оба – средних лет, хорошо одетые, на дорогом внедорожнике. Заехали за участковым. На ферме переобулись в предложенные им сапоги, осмотрелись, обошли периметр снаружи. Побеседовали по отдельности с управляющим и ветеринаром.

Уединились с участковым. Один из следователей сидел со скучающей миной; у другого на лице застыло раздражение. Вопросы задавали, словно нехотя, и странные то были вопросы: многие ли в селе ходят в церковь, каков здесь поп, собираются ли люди вне церкви, и, если собираются, то вместе ли мужчины и женщины, ходят ли приезжающие работники фермы в гости к сельчанам… Участковый, из местных, постарше приезжих, наконец – извинившись, конечно – попросил сотрудников показать ксивы. Те переглянулись, посмотрели на участкового с уважением и достали удостоверения ФСБ.

- Господи, да вам-то что на свиноферме надо? - изумился он.

- Ну, раз такой наблюдательный, - хмыкнул Раздраженный, - подумай-ка, не принадлежит ли кто из местных какой-то секте. В селе ли собираются, или ездят куда?

- Ну, нет! Уж я точно бы знал такое.

- А вообще, нечто необычное, странное в последнее время… слухи?

- Необычное? - участковый вдруг хохотнул, - да, было. В эту неделю два раза случалось, что падало ведро в колодец – цепь обрывалась; a еще, у всех, у кого коровы дойные есть, молоко скисало. Но самое странное, что собаки в селе уже несколько дней по ночам молчат, даже во сне не тявкнут.

Участковый победно поглядел на следователей.

- И знаете, кто, говорят, виноват? - он сделал паузу, - нечистая!

Снова позвали ветеринара. Спросили, не был ли инцидент похож на ритуальное жертвоприношение. У того отвисла челюсть, он долго думал. Нет, не знает он, на что это похоже. Он взял пробы, туша захоронена надлежащим образом, он получит результаты анализов; если что, ответит за допущенную недобросовестность, больше сказать ему нечего.

Теперь и Раздраженный заскучал. Потеряв остатки интереса к случившемуся, сотрудники отбыли. То ли в райцентр, то ли куда-то поцентральнее.

* * *

Он стал прилетать к человеческому жилью, слушать разговоры и мысли. Что поначалу было сложно и отняло много времени – освоить современный человеческий язык. Термины, определения, образные сравнения… И смысл, что в них заложен. Только освоение языка значительно подняло его над нежитью. Постепенно он приучался думать, как люди. Удивляясь, как широки их знания. Поначалу люди казались ему примитивными. Не только смертны, но и лишены возможности угадывать мысли друг друга, в отличие от большинства обитателей «мира тьмы». Некоторые люди были вовсе неинтересны. Но изредка попадались столь глубокие, что усвоить все то, что они знали, было непосильно.

Наоборот, это обитатели Нави примитивны. Прожив сотни, а то и тысячи лет, оставались на одном уровне развития. Люди же, эти ограниченные по своим возможностям существа, то короткое время, что им отводилось, жили очень активно, – не сравнить с прозябанием нежити. Неспособность воспринимать информацию напрямую привела людей к сохранению знаний в искусственной форме, и новые поколения получали собранное давно умершими. И о своем мире люди знают очень много. Путем наблюдений, измерений и сопоставлений узнали каков был мир до появления в нем самих людей, как жили люди сто поколений назад, по каким правилам живет природа. Вряд ли кто из обитателей Нави знает так много. Может, в Прави знают… если вообще есть мир Прави.

Якобы оттуда прилетал Гамаюн, – или кто это тогда явился домовому. Подтвердил его чужеродность: мол, ошибка мироздания. Выразив это, конечно, в своей древней косноязычной манере. Что-то они там знают. Но не все. Научился он кое-чему у людей: «ошибка мироздания», коль таковая случилась, уже не ошибка – просто данный феномен наблюден впервые.

* * *

Люди почти ничего не знают о «мире тьмы», их обитание ограничено реальным миром. Иногда, правда, граница между мирами утончается, и отдельные индивиды что-то чувствуют. Кроме того, нежить, проникая – неглубоко, насколько могут – в мир Яви, оставляет следы. Люди в таких случаях пытаются изгонять нечисть, используя какие-то изделия, заклинания или запахи; и редкие успехи зачастую приводят их к ложным заключениям. Они же не понимают, чем их действия оборачиваются для нечисти, как они воспринимаются изнутри «тьмы». Люди дополняют наблюдаемое вымыслом и рисуют образы невидимых миров. Называют, кто как сумеет: «мир тьмы», «потусторонний», «тонкий», «информационный». Все эти образы надуманны.

Реальный мир огромен, но ограничен тремя измерениями. Навь сложнее по структуре – имеет еще одно измерение, которое люди, возможно, назвали бы «измерением духа»: в нем доступно существование в нематериальной форме и возможность непосредственного восприятия информации, которая здесь присутствует как субстанция. Людям с их любознательностью особенно бы понравилось последнее. Но, во-первых, не всем обитателям Нави дана полная свобода передвижений по этому измерению. Например, сам он в информационной субстанции мог найти далеко не все, что узнавал от людей. Во-вторых, все обитатели Нави ограничены на глубину проникновения в реальный мир. А люди относятся к ограничениям нетерпимо.

Впрочем, может, это он так ограничен в свободе передвижений в Нави, а где-то есть и Правь, о которой он только слышал. Зато он, в отличие от нежити, может передвигаться в реальном мире без ограничений.

* * *

Так случилось, что русло течения жизни на Земле было рассечено. Поток оказался перед развилкой. И не было указательного камня: что налево, а что направо. Природа выбрала один из путей случайным образом. Случайным… А другое русло низвергло бы поток в небытие.

* * *

Полупустой вагон метро грохотал, уверяя, что выжимает всю возможную скорость. Последняя станция. Окраина. За жилым кварталом – поля и перелески. Конец сентября, темно; но вечер – как августовский: жарко и влажно. Телефон так и не отвечает. Такси в это время здесь не поймать. До ее дома идет троллейбус. Две длинные остановки. Он ждать не мог. Сменяя бег на шаг, споткнулся о неровность тротуара, упал, упершись руками в асфальт и выронив папку. Папка – ненужная здесь, прихватил случайно, в спешке, торопясь туда, где телефон не отвечал. Побежал дальше. Ее дом. Где-то в стороне слышна пьяная ругань. Взбежал на третий этаж. Постучал. Стук получился слабый – вся сила ушла в бег. Опоздал?! Еще постучал. Дверь открылась – картинно медленно, не приемля нервной торопливости вторгавшихся. Она. Такая, какой он и боялся ее увидеть - «Юдифь» - глаза опущены, мраморное лицо, ноги попирают его прах.

- Ты? - Без эмоций. Неторопливо удалилась вглубь.

Однокомнатная съемная квартира, столь знакомая, а теперь выскребаемая, почти покинутая: чемодан, сумка, пакеты. Окно распахнуто.

- Т-телефон? - Он все еще не отдышался.

Она пожала плечами. Одним плечом. Слегка дернула.

Он боялся худшего, что ее уже нет. Выдохнул, выдавая главное, что нес, чем обладал:

- Я не еду!

Она присела на одинокий стул:

- Я уезжаю завтра утром.

- Ты не поняла: я не еду!

Он нес сквозь мир венок триумфатора. Его приняли в аспирантуру. А потом замаячила возможность проходить эту аспирантуру в Праге, по обмену. На колеснице триумфатора он взлетал на пьедестал возможного. Она одобряла его триумф, поощряла; он готовил документы. Но постепенно становилось ясно – а на самом деле, почти с самого начала – что в Прагу она поехать не сможет. А сегодня утром ее телефон замолчал.

- Я остаюсь! С тобой!

- Но как же… правда?

- Да!

Лучшее, что он видел – как «Юдифь» превращается в «Цветочницу» - открытую, улыбающуюся, вся навстречу… Они кинулись друг к другу. В тот же момент за окном хрустнуло, полыхнуло, раздался гром.

Они оторвались друг от друга, выглянули в окошко. Липа, стоящая прямо за окном, была рассечена, большой сук лежал на земле. Потянуло запахом тлеющего дерева.

- Люблю грозу в конце сентября, - недоуменно сказал он.

- Эта молния – знак нам в момент истины, - предположила она.

Он, высунувшись, посмотрел вверх:

- Откуда молния? Звездное небо!

* * *

Что казалось ему поначалу странно, люди очень эмоциональны. Нечисть иногда этим пользуется: воздействует на эмоциональные струны людей, манипулируя ими в своих интересах. Неумение угадывать мысли при избытке эмоций приводит к чрезвычайно динамичному взаимодействию людей. Поэтому у них так развиты игры и соревнования. Но и конфликтов много. Уж с их-то коротким веком, да сокращать его в войнах… Потом он пришел к выводу, что эмоциональность и любознательность – спутники: одно стимулирует другое.

А еще чувство юмора… Он долго не мог понять, что это и зачем. Люди же использовали шутки в общении так часто, что, казалось, это мешает взаимопониманию, засоряет речь. Поначалу он пытался игнорировать юмор. Потом понял, что не получится. Пришлось осваивать тонкие особенности речи, разбираться в ассоциативном мышлении. Заметил, что шутки иногда вызывают сильные эмоции – у шутящего, у реципиента, или у обоих. А еще шутки бывают неудачны или неуместны. Но так и не смог до конца разобраться, в каких случаях шутка вызывает смех, а в каких – неудовольствие или даже злость. Дальше оказалось еще сложнее. Юмор не обязательно ассоциируется с весельем: человек мог относиться «с юмором» к неудаче. Такое тоже сопровождается сильными эмоциями. У него возникла догадка, что юмор – просто разновидность эмоции. На этом месте он взял паузу в постижении чувства юмора.

И попытался постичь, каково это – быть эмоциональным. Начал с того, что наблюдал за игрой нескольких человек, или за дискуссией, игнорируя мысли всех участников, кроме одного, «сживаясь» с этим – одним – участником, пытаясь дать его эмоциям захватить себя. Получалось нечасто. Было необходимо, и чтоб игра случилась интересная, или, если дискуссия, то острая, и чтоб «его» участник был на высоте.

* * *

А потом произошло вот что. Он нашел, что еще более сильные эмоции возникают у мужчины и женщины, когда у них решается вопрос об их сосуществовании как пары близких людей. И вот раз – всего один раз – ему удалось настроиться на восприятие эмоций такой пары в таковой момент. Он получил аффект, который его снес – восприятие схлопнулось, отключившись, отстранившись от нахлынувшего нечто, чему сами люди точных слов подобрать не могут. Он ринулся прочь из вдруг оглушившего его – такого до сих пор безобидного – реального мира, пытаясь уйти в нематериальное измерение, отталкиваясь от всего, что было рядом, возмущая, разрывая континуум…

Пришел в себя уже вдали от людского жилья. Случилось невероятное – переживания ему не присущи по природе. Он просто попытался примерить человеческие эмоции. Его интерес к людям, их знаниям не имел никакого отношения к тому, что люди называют «переживанием». До сих пор все, что он узнавал от людей, расширяло его кругозор, придавало гибкость его мышлению. Но и все!

Хотелось еще раз испытать такие эмоции. Правда, сперва стоило бы разобраться что же такое с ним случилось. Не были ли искажены чем-то эти наблюдения… или уж называть их, в самом деле, «переживания»? Его не-человеческая сущность могла привести к восприятию, отличному от человеческого. А каковы переживания самих людей? Они эмоциональнее по природе – значит, их переживания сильнее.

Когда-то он презирал людей. Позже стал относиться к ним снисходительно, с интересом. Потом – отдавал должное, даже восхищался, а теперь… У людей он научился логике. Но так и не научился – как люди – прятать от себя свои умозаключения, если таковые вдруг приводят к выводу, принять который непросто. А самоанализ привел его, в том числе, к выводу непростому: ему хотелось быть человеком.

Другие работы:
+2
00:10
349
09:57 (отредактировано)
Комната, словно врач на приеме, дышала сквозь марлю. Вот это очень красивый образ. начала быстро распадается и по недолеченной болячки — ошибки. неприсущно наверное, неологизм, я такого слова не слышала. очень интересно и подробно расписано становление чудовища. как-то вдруг он стал интересоваться человеческими эмоциями, не описано событие, давшее этому толчок, в речи домового я ничего подобного не нашла. желание существа стать человеком неожиданно. но логично — он не принадлежит ни прави, ни яви, никто не предскажет его судьбу. вот только как он обойдётся с тем, что больше трёх дней нельзя задерживаться на одном месте. Я переживаю за главного героя. И слово самоанализ тут ни к селу, ни к городу.
11:14
Тяжело. Это односложная реакция на рассказ. Многослойная конструкция с массой излишеств — это для гурманов.
Рассказ раскрывается как стадии возникновения бабочки (так проще ассоциировать). При этом фаза болотника оборвана — ружьё не выстрелило. Все следующие ипостаси шли более-менее внятно. Но с банальщиной. Познания человеческой натуры можно было пустить одним абзацем, через запятую. Ведь речь не о самом человеке. А о выборе. У Злуфона много выборов. Подмять Навь. Или Правь. Но кровь человеческая, вот ведь зараза. А потом свиная.
А почему не свиньёй стать. Большой, раздутой, как на обложке альбома «Пинк Флойд». Люди никчемны, пустячны, пусты. И мизансцена с «он» и «она» сыграла почти впустую. Лишь усугубила сложный гарнир. А в нём и так всего через край.
Автор, а не лучше было пойти по дорожке знаменитой басурманской повести «Клон»? Чтоб наматывалось, как нитка на клубок. С железобетонной логикой, как бы научной составляющей и великолепной концовкой?
Зачем было так куёвдить? Я получил переизбыток информации, но не удовлетворение. Поочерёдно окунули меня в семь щелоков, но я не чувствую себя отмытым. Катушка колючей проволоки — а у меня и перчаток-то нет. Руки исколол, пока докатил до финала.
Загрузка...
Юлия Владимировна