Светлана Ледовская №2

Веди меня

Веди меня
Работа №23

Старый фургон раскачивался, скрипел, и казалось, больше ничего и нет в этом белом мире: только обтянутые кожей дуги, лошадиные крупы и вата, которую кто-то рвёт клочьями и кидает в небо.

Лошадьми, как всегда, правил Мако. Надвинув шляпу на самые глаза, плотнее закрутившись в одеяло, он сидел на облучке, попыхивая трубкой. Цвет его прищуренных глаз был такой же седой, как и небо над их головами. Тиму вовсе не нужно было заглядывать старику в лицо, чтобы знать это. В редкие минуты, когда Мако открывал рот, он произносил не более пары слов, и лишь однажды горячее пиво сподвигло его на целую речь: старик сделал глоток, сплюнул и признался, что живёт на этом свете дольше, чем кто-либо мог бы себе позволить, но ещё никогда не пил такого дрянного пойла.

Тим с тоской глянул на горизонт – не покажутся ли огни посёлка. Это старости достаточно воспоминаний, чтобы перебирать их в мыслях. Юность жаждет новых открытий, событий, знакомств. Но кругом была одна и та же унылая картина. Тогда он смахнул снег с меховой куртки, отодвинулся вглубь фургона, куда не доставали назойливые ветряные пальцы, и выкатил из рукава стеклянный шар. Когда-то он очень любил такие штуки. С оленями, ёлками, домиками. Ребёнком он верил, что если разбить шар – случится чудо. Дети вообще легко верят во всякие небылицы. Шар, похожий на этот, подарил ему отец, перед тем, как уехать. Несколько домиков, конюшня, а по кругу катятся сани, запряжённые парой лошадей. Тим очень дорожил подарком. Ему казалось, что если долго вглядываться, то сани повернут к дому, и в крохотном окошке загорится свет, а потом отворится дверца… Но время шло, отец не возвращался. Последнее письмо от него пришло в декабре, на его, Тима, день рождения. Мать, пряча покрасневшие глаза, сказала, что отец поздравляет его. У него всё хорошо, только из-за сильных буранов замело дороги, потому приехать он пока не может.

Тим любил снег. Тогда ещё любил. И не понимал, что мешало отцу добраться до железнодорожной станции на лыжах.

В тот бесснежный год, когда так хотелось чуда, Тим взобрался на стул и со всей силы грохнул своё сокровище об пол. Вернувшаяся с работы мать устроила ему нагоняй и не взяла с собой на площадь, где весь их маленький городок собирался каждый год, чтобы сверкающей огнями елкой поздравить друг друга с праздником и обменяться скромными подарками. Всё это было сущей ерундой в сравнении с тем, что чуда так и не случилось – мостовая блестела от луж, а палисадник украшала прошлогодняя травяная щетина, лысевшая проплешинами голой земли.

Отец так и не вернулся.

И вот теперь, когда время потеряло своё значение, а зима стала символом вечности, Тим понимал, что можно не любить снег. Понимал и до боли в глазах вглядывался в стеклянный шар, в котором дома теснили друг друга, а улицы были прямыми, как стрела. Мир, который отсюда казался сказкой. Или глупым далёким сном.

Он спрятал шар в рукаве, прислонился к сундуку и закрыл глаза, позволяя дороге убаюкать себя.

***

Когда ему исполнилось двенадцать, мать сказала, что он уже большой, а она хочет жить, поэтому снова собирается замуж. Он так разозлился, что ушёл из дома. В тот вечер была жуткая метель.

Поначалу хотел сесть на поезд и уехать на север к отцу. Но денег на билет не хватило, и он просто пошёл вдоль путей. Шёл, пока злость гнала вперёд, а потом упал и лежал так, в надежде, что мать опомнится, кинется его искать...

– Вставай.

Он открыл глаза и увидел склонившееся над ним бородатое лицо в большой мягкой шляпе.

– Чей ты?

Тим открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает, что сказать. Старик помог ему подняться.

– С караваном шёл?

Он мотнул головой.

В губы ткнулось горлышко фляги.

– Пей.

Вместе с обжигающим глотком вернулись чувства, и он понял, как сильно замёрз.

Так начался бесконечный путь через метель. Ему казалось, что они бредут по кругу, но сменялись и никогда не повторялись города, постоялые дворы, и просто сараи, занесённые снегом. Тим никогда не задумывался, откуда берётся овёс для лошадей и еда. Почему дома топят дровами и освещают мягким светом закопчённых масляных ламп. Его спаситель назвался Мако. Он не тратился на лишнюю болтовню, и Тим очень быстро научился понимать его без слов: в этом заснеженном мире казалось, что каждый раз, когда ты открываешь рот, тебя покидает частичка тепла.

На стоянках Мако давал кукольные представления или вырезал зверей из очередной деревяшки, устраиваясь рядом с тёплым очагом или просто у костра. В таких местах они пересекались с другими путешественниками, которые рассказывали свои истории. Но даже жар огня, выпивка и компания не могли разговорить старого кукольника. Зато Тим, отогревшись, так и сыпал вопросами.

Как называется город? Далеко ли отсюда до ближайшей станции? Где найти телефон, чтоб позвонить матери?..

Время шло и вопросы менялись.

Куда мы идём? Откуда и куда идут все эти люди? Почему не прекращается снег? Когда настанет лето?..

С каждым новым очагом вопросов становилось всё меньше, пока не осталось совсем.

Как Мако находил дорогу в этой белой мгле, Тим не знал, но только расчищенные города или посёлки, занесённые снегом, постоялые дворы – все они каждый раз, как по волшебству, вырастали перед ними, готовые приютить и обогреть. Но, как и случайные знакомцы, были каждый раз новые, и Тим перестал стараться запомнить их лица и имена.

Единственное, что оставалось неизменным, – скрипучий фургон, несколько старых кукол в сундуке и вечный путь сквозь метель.

Но два дня назад всё изменилось…

Дорога привела их в небольшое селение, выросшее вокруг гостиницы с утешительным названием «Приют отчаявшихся». Несколько пристроек, задний двор, конюшня… Свет в окнах второго этажа и несколько крытых санных повозок сообщили о том, что здесь остановился целый караван, и Тим, отведя лошадей на конюшню, торопился поскорее разделаться со своими обязанностями. Новые лица, новые истории – единственное, что скрашивало его унылое сонное существование. Он был бы счастлив сменить старый фургон на место караванного сопровождающего. Но для этого нужна была лошадь. Лошади у Тима не было, денег, чтоб её купить, тоже. Да и Мако хоть и выглядел крепким, всё трудней переносил переезды и явно нуждался в своём юном помощнике.

– А ты вырос, Тим! – раздалось за спиной.

Он чуть не выронил из рук седло и быстро обернулся.

Жёлтый корсаж платья, выглядывающий из-под тёмно-синей шерстяной накидки. Гладкие чёрные волосы. Нежная улыбка. И глаза, светлые с лёгкой зеленцой, словно старое золото. Взобравшись на перегородку стойла, девушка разглядывала его, по-птичьи склонив голову набок.

Тим был уверен, что никогда не встречал её раньше, однако незнакомка не казалась ему чужой. Едва ли она была старше его. И такая красивая, что он растерялся.

– Ты меня узнала? – спросил, и тут же смутился, сообразив, что ляпнул глупость.

Она покачала головой.

– Не узнала бы. Тебе сьтоит побриться. И немного подсьтричься, а то зарось как як, – рассмеялась. Она с лёгким присвистом выговаривала некоторые слова, отчего они звучали по-особому мягко.

Тим мотнул головой. Обычно он завязывал волосы в хвост, но шнурок куда-то подевался, и теперь они постоянно мешали.

– Наримэ! – прогремело в проходе. – Куда ты опять запропастилась?

Девушка оглянулась через плечо, затем быстро зашептала:

– Приходи посьле ужина, комната под самой лесьтницей, – она улыбнулась и спрыгнула, как птица с ветки. Фыррр – и нет её.

За ужином собрались все постояльцы и живущие в гостинице служащие. Тим старался сохранять невозмутимый вид, но это ему удавалось с большим трудом – глаза так и следили за Наримэ. А она, не обращая на него внимания, порхала по залу то с корзинкой хлеба, то с подносом, уставленным тарелками. Но наклонясь, чтоб поставить на стол блюдо с пирогом, задела его рукавом, и Тиму показалось, что в зале повеяло тёплым ветром.

***

– Ну вот, так намного лучше, – Наримэ отступила назад, и подняла руку с ножницами. – А ты красавчик!

Тим взял со стола небольшое зеркальце в плетёной рамке. Он помнил и всегда ощущал себя нескладным двенадцатилетним подростком с ломающимся петушиным голосом, неуклюжими манерами и колючим ёжиком тёмных волос. Конечно, за время, проведённое с Мако, волосы отросли, и голос поменялся – обрёл глубину, стал твёрже. Но неуклюжесть никуда не делась. Во всяком случае, в общении другими людьми. Сейчас же из зеркала на него смотрел достаточно взрослый хмурый парень. Наримэ притащила тёплой воды и аккуратно выбрила его, заметив, что ему бы хорошо научиться делать это самому. Волосы она обрезала не слишком коротко – пряди у лица доставали до подбородка, и Тим с лёгким раздражением подумал, что теперь их тяжело будет собрать в хвост.

Девушка присела рядом с ним на кровать, словно любопытная птица, и наблюдала за тем, как он заново знакомится с собой.

Тим отложил зеркало. Едва он пришёл, как она закружила его, заболтала, щебеча о том, что стыдно молодому человеку не ухаживать за собой, и усадила стричься. Теперь он хотел вновь вернуться к вопросу, который занимал его всё это время, но едва взглянув в глаза Наримэ, сказал не совсем то, что собирался:

– Как ты думаешь, они действительно бывали в тех краях, о которых рассказывают? Или просто выдумывают все эти байки для тех, кто не может проверить?

Она отшатнулась от него, как от безумца. Но почти тотчас же придвинулась обратно и нежно коснулась пальцами бритой щеки. Тим задержал вдох – ещё никто не касался его так.

– Ты не помнишь ничего кроме сьнега? Бедный мальчик! Сьтарый Макгоо разве не...

Она не договорила – в коридоре раздались тяжёлые шаги, и Наримэ, подхватив пышные юбки, вспорхнула с кровати, метнулась к двери и бесшумно задвинула тяжелый засов. Затем так же быстро вернулась на место.

– Ш-ш-ш, – прижала палец к губам.

Дверь толкнули.

– Наримэ, ты спишь? – раздался ворчливый голос хозяйки.

Тим замер, боясь шелохнуться, и снова посмотрел на дверь. Что, если его застанут здесь?.. Но Наримэ с заговорщицкой улыбкой повернула его лицо к себе и поцеловала…

***

Когда Тим прокрался в их с Мако комнату, за окном уже светало. Он старался сделать вид, что ничего не изменилось, но постоянно ловил себя на том, что улыбается. Всё, даже бесформенная отдающая плесенью шляпа Мако, казалось ему чудесным. Он надеялся, что старик не станет задавать вопросов, так оно и вышло. Казалось, тот и вовсе не заметил его отсутствия. Однако, глянув на новую стрижку и сбритую щетину, одобрительно кивнул. Но за завтраком, едва пригубив кружку чая и подняв пару ложек горячей каши, поднялся с лавки и бросил Тиму:

– Запрягай.

Тот поднял голову, не веря своим ушам.

– Но мы ведь только вчера приехали!

Мако не ответил – он отошёл к стойке распорядиться, чтоб им завернули с собой недоеденное.

Тим в смятении выскочил за дверь. Никогда ещё не бывало такого. Добравшись до селения, они оставались там на несколько дней, а то и дольше. Что заставило Мако гнать лошадей в путь, едва проснувшись? Или же это из-за того, что Тим не пришёл ночевать? Но он и раньше, бывало, оставался в общем зале до утра, слушая рассказы других приезжих, а отсыпался позже или в пути.

Наримэ! Он не мог уйти просто так. Мысль, что он больше никогда её не увидит, обожгла холодом. Маленький огонёк тепла в этом мире вечного снега – он едва нашёл её и вот-вот потеряет снова.

Тим взлетел по ступенькам, но у самой комнаты остановился. Что он ей скажет? Не посмотрит ли она на него как на предателя? Но ведь он ничего не обещал, и это она, сама... Воспоминания о прошедшей ночи вспыхнули с такой силой, что он стиснул зубы. Робко постучал – ему не открыли. Тогда он толкнул дверь. Внутри никого не было. Кровать аккуратно застелена, даже пол подметен от обрезков его волос.

Будто ничего и не было.

Он спустился на кухню, заглянул в баню, где две раскрасневшиеся прачки стирали бельё. Наримэ никто не видел.

С тяжёлым сердцем отправился на конюшню. Ехать верхом не было сил, потому он не стал седлать Голубчика, а просто вывел лошадь из стойла. Он никогда не задумывался, хотят ли кони покидать тёплые стены конюшни и продолжать бесконечный бег, а теперь ему показалось, что Голубчик упирается и с сожалением косит глазом в сторону охапки душистого сена.

Сено... Тим остановился. Откуда в мире, где никогда не бывает лета, цветущие травы? Откуда хлопок для стёганых штанов и лён для рубахи? Откуда сушёные фрукты, чтобы щедро приправить кашу, которую они ели на завтрак? И сама каша...

Он решительно двинулся к выходу, ведя на поводу коня, намереваясь при случае обо всём расспросить если не Мако, то кого-нибудь ещё. Но не успел выйти наружу, как по конюшне пронёсся синий вихрь, и ему на грудь упала Наримэ.

– Что...

– Молчи! – Она обвила руками его шею и притянула к себе... – Держи... это твоё... когда-нибудь... – что-то сунула ему в ладонь, а он ловил её слова между поцелуями, порываясь ответить, спросить, но Наримэ не слушала. – Макгоо... не должен... знать... А теперь... прощай...

Пока он, ошалевший, раздумывал: кинуться за ней или пойти к Мако и прямо заявить ему, что не хочет больше никуда ехать, решимость таяла. Голубчик, предоставленный сам себе, вернулся в стойло и задумчиво жевал сено, а со двора уже доносилось настойчивое ржание Паданки. Тим поднял упавшие поводья и потянул коня за собой.

Никогда ещё старик не гнал лошадей, как в то утро. Тим намеревался поспать, но мог только сидеть, вцепившись в край обтянутой кожей дуги. Все вопросы высыпались из головы от бешеной скачки.

– Куда мы так спешим? – крикнул он.

– Буран, – коротко ответил Мако.

Тим нахмурился. Они и раньше попадали в пургу, но никогда ещё это не тревожило старика настолько, чтобы гнать лошадей во весь опор. Да и разумнее было бы переждать непогоду на постоялом дворе, чем пускаться в путь. Но Мако никогда ничего не объяснял.

Когда первый порыв ветра нагнал их, Тиму стало не по себе. Словно какое-то чудовище пронеслось над ними, тронув огромной ладонью крышу фургона – дуги со стоном просели, но выдержали. Буря унеслась вперёд, но не успел Тим выдохнуть, как сзади послышался нарастающий рёв. А спустя мгновение хлопнул, раздаваясь по шву, задний полог, и в фургон ворвался ледяной кулак. Казалось, вьюга хочет схватить его, Тима, и вытянуть наружу. Но щёлкнул кнут, и прозрачные пальцы рассыпались снежной крупой.

– Эйть! Эйть! Фью-ю-ю! – подгонял лошадей Мако, и они неслись вперёд так, словно убегали от самой смерти.

А потом буран их обогнал, и мир завертелся кувырком. Снежный калейдоскоп крутился и крутился, Тима вжало в стенку фургона, разорванный полог хлопал, как парус, и, казалось, они вот-вот взлетят. А может и в самом деле взлетели. Тим не выпускал дуги из рук, капюшон съехал ему на глаза, и он ничего не видел. Только слышал, как щёлкает кнут, как бренчат бубенцы на сбруе, и чувствовал, как проваливается в бездну вместе с Мако, фургоном и отчаянным ржанием испуганных животных...

На ночевку остановились в поле. Буря унеслась вперёд, будто потеряла их. Усталые кони дрожали. Паданка легла прямо на снег и отказывалась встать. Тим, пробираясь в глубоких сугробах, поспешил обтереть лошадей и накрыть тёплыми попонами. Затем отправился к фургону за овсом.

Снег ещё сыпал, но привычно, неторопливо. Ветер лениво сдувал его с крыши фургона. Мако зажёг фонарь и осмотрел повреждения. Он ни словом, ни жестом не показал, что думает, но по тому, как старик поджимал тонкие губы, как двигался рывками, Тим чувствовал – Мако сердит, и именно на него, Тима. Когда они, закончив латать полог и наскоро скрепив треснувший борт, сели ужинать остатками холодной каши, сложенной хозяйкой в глиняный горшок, ему показалось, что Мако пробормотал: «бесова кукла». Но, возможно, он просто сказал «без соли невкусно».

Клонило в сон, но фургон больше не казался хорошим убежищем. Тим взял одеяло и устроился между лошадьми, прислонившись спиной к тёплому крупу Голубчика. То, что произошло, напугало его, но не настолько, чтоб в сердце поселился страх. Происшествие скорее встряхнуло, прогоняя сонливость прошлых лет. И куда ярче разгорелось внутри воспоминание о прошлой ночи, согревая, будоража. Тим оглянулся на фургон и потряс рукавом – шар выкатился на ладонь. Тёплый, стеклянный, прозрачный. А внутри, словно вырезанные резцом опытного мастера, поднимались высокие многоэтажные здания. Дорожные нити между ними были заполнены миниатюрными повозками. В памяти всплыли давно забытые слова: небоскрёбы, автомобили... Он перевернул шар – и под миром закружился серебристый снег.

Поначалу ему хотелось выкинуть обидную безделушку в снег. Но... Чуда всё равно не случится. Пусть будет хоть что-то на память о той, которая так внезапно появилась в его жизни, перевернула вверх тормашками и так же внезапно из неё исчезла.

***

Как и всегда, его разбудила остановка. Шум множества голосов, ржание лошадей и собачий лай ворвались под крышу фургона, прогоняя дремоту.

Тим выглянул наружу и увидел вывеску «Петушиная шпора».

Глянул на золочёный флюгер, на полосы тёплого света из-под закрытых ставен, и спрыгнул в снег. Когда вернулся Мако, лошади уже были в конюшне, а Тим откинув полог, ждал дальнейших указаний.

Старик взял промокшие одеяла и указал на сундук. Сердце радостно забилось – Мако собрался давать представление, а значит, они могут задержаться на несколько дней.

Что может быть притягательней для ребёнка, чем сундук кукольника? Все эти отполированные от множества прикосновений деревянные руки и ноги. Платья из обрывков материи. Булавка, заменявшая Рыцарю меч, и бумажная корона Принцессы. И безнадёжно измятые от долгого затворничества в сундуке драконьи крылья. Сам Рыцарь с дурацкой ухмылкой на пол-лица никогда не смешил Тима, скорее он вызывал жалость. А Король с облупившейся краской на бороде напоминал ему самого Мако. Зеркало Наримэ напомнило Тиму о том, что он давно вырос, но спящие в сундуке куклы по-прежнему вызывали в нём чувство, будто он прикасается к тайне. Возможно, оттого, что никаких других игрушек у него не было – Мако с самого начала дал понять найдёнышу, что звери, которых он вырезает, раскрашивает и оставляет на прилавке, – это плата за постой, а вовсе не игра.

Что же касается спектакля – это была обычная сказка о том, как на королевство напал Дракон, и Король, пообещал свою дочь в награду тому, кто избавит их от напасти. Взрослым нравилась, а дети пугались, и Мако, видимо, попытался сделать её веселее, нарисовав улыбку Рыцарю, но она выглядела нелепо на стиснутых губах деревянной куклы.

Старик разыгрывал представление сам, дёргая за нитки кукол, и Тиму со стороны казалось, что персонажи мучаются, играя чужие роли.

Когда спектакль закончился, Тим снова потянул за нить, снимая кукол, и ему пришло в голову: а вдруг и он, и Мако тоже марионетки? И чья-то невидимая рука ведёт их сквозь метель всё это время только для того, чтобы когда-нибудь раздвинулся лоскутный занавес, и они сыграли свои роли для благодарных зрителей?

Засыпая, он вернулся мыслями в комнату под самой лестницей, и почувствовал, как натянулась тонкая нить, связавшая его с Наримэ. Встретятся ли они ещё когда-нибудь или она так и останется в памяти волшебным воспоминанием?

Он долго ворочался в слишком мягкой и душной постели, прежде чем уснул. Когда проснулся, звуки известили его, что жизнь в гостинице давно кипит. В коридоре не смолкал топот, то и дело слышались голоса и смех постояльцев. Кто-то заселялся, кто-то съезжал. Может, от этого привычного шума, а может, оттого, что сон немного размыл печаль, стало легче. Он оделся, ополоснул лицо холодной водой из кувшина и поспешил вниз. Какие новости принесёт новый день?

Но в общем зале народа было немного: несколько охотников, семья плотника – отец, мать и трое рослых сыновей, в уголке примостился бард, а на низком табурете у очага Мако перебирал стопку деревянных поленец. Когда спустился Тим, он как раз крутил в руках вздувшуюся деревяшку. Коряга выгибалась, будто внутри неё находился пузырь. Тим думал, старик отправит её в огонь, но тот неожиданно обратился к нему, словно знал, что помощник стоит у него за спиной:

– На что похоже?

Тим подошёл ближе и взял полешку из скрюченных узловатых пальцев. Если Мако не отбросил её сразу же, значит, возьмёт в работу. Провёл кончиками пальцев по гладкой круглой выпуклости, по остаткам шершавой коры с другой стороны. Грубая будто засохшие струпья, но не крошится. Как взъерошенные перья на крыльях птицы, что привычна к холоду. Другие тут не выжили бы.

– Снегирь?

Мако отнял у него деревяшку и довольно кивнул. Получив у хозяйки тарелку с золотистым омлетом и парой до хруста прожаренных шкварок, Тим занял место за столом. Он ел не спеша и больше ушами: разговоры, наполнявшие зал, хоть и не насыщали желудок, зато утоляли иной голод. Семейство плотника тихо обсуждало переход на новое место. Видимо, не в первый раз – сыновья рвались в неизвестность, им опостылело это местечко в три дома, а тут ещё охотники громко делились впечатлениями о городке, который возник не так давно, но быстро строился. Глава семьи – худой узколицый мужчина с глазами чуть навыкате – не спешил покидать обжитое место, утверждая, что чем больше народа, тем выше конкуренция. Ему вторила монотонная мелодия из угла, где о чём-то своём задумался бард. Ш-шорх, ш-шорх, – выговаривал нож в руках Мако. Бдзынь, крррх, скрук-скрук, – звенела на кухне посуда, скрипели половицы под ногами проходивших мимо людей. И даже снег за окном падал так умиротворённо, что Тим будто вновь вернулся в то далёкое время, когда это всё было ему в диковинку, и всё удивляло, и радовало, и приводило в небывалый восторг.

– Ах, какое чудо! – нарушил спокойный ритм гостиничной жизни женский возглас. Тим поднял голову от тарелки.

Вытянув руку, чтоб лучше видеть, Мако рассматривал снегиря. Надутое брюшко птицы казалось, вот-вот лопнет от самодовольства, круглый глаз поглядывал на всех с превосходством, а пёрышки чуть взъерошились, сообщая всем, что птиц готов оспаривать любое мнение. Тим улыбнулся – мастером Мако был отменным, его игрушки всегда приводили в восторг окружающих. И вдруг... Словно кто-то протёр окошко в заледенелом от мороза стекле – вспыхнуло воспоминание: Мако хмурится с деревянной птицей в руках – выпал сучок, и в клюве изящной синички засветилась дырочка. Тим, тогда ещё совсем мальчишка, сидел рядом и не отрываясь следил за работой мастера.

– Брак, – и старик хотел было кинуть птицу в огонь, но мальчик удержал его за руку.

– Отдай её мне! Пожалуйста, Мако!

Тот медлил. Тим знал, что это означало – из-под ножа Мако никогда не выходили бракованные игрушки. Малейший недостаток – и недоделка летела в огонь. К слову, такое случалось редко. Это Тим, пытаясь освоить ремесло кукольника, перепортил кучу дерева, но Мако не ругал его за это – пусть руки и не слушались мальчика, зато он умел с одного взгляда увидеть, чей образ скрывается в необработанном куске древесной породы.

Он молил взглядом, и старик сдался. Позже Тим сам раскрасил маленькую синичку. Синий хвост, чёрные крылья и пёрышки на головке. И конечно, ярко-жёлтая грудка.

– Ты будешь только моей, – прошептал он птице, любуясь своим творением.

Но Мако, увидев раскрашенную птицу, отчего-то охнул, а затем грубо вырвал её из рук Тима.

– Не твоё, – кузнечным молотом рухнул приговор.

Птицу старик унёс, а Тим больше никогда не проявлял интереса к работе кукольника, ограничившись заботой о лошадях. Он думал, что синица отправилась в огонь, как все его прочие корявые поделки. Но теперь его обожгло внезапной радостью и ужасом узнавания. Тонкие запястья, длинные цепкие пальцы, звонкий переливчатый голосок… Порывистая, лёгкая, смешливая...

Голова закружилась, Тим закрыл глаза и вцепился в стол, чтобы не упасть. «Я так ждала тебя», – шептала она, помогая стянуть рубашку. И острые коготки царапали кожу, впиваясь в плечи...

В смятении он выскочил за дверь и помчался на конюшню. Если отправиться в путь прямо сейчас, за два дня он доберётся до «Приюта отчаявшихся», а потом... Захочет ли она ехать с ними? Захочет ли Мако взять ещё одного нахлебника?

Тим остановился. А хочет ли он продолжать этот путь? Бесконечная белая история. Дорога, которой нет конца. Зачем следовать дальше за Мако, когда можно остаться, как семейство плотников, на одном месте?

Но что он умеет? Он поглядел на свои руки и внезапно понял, что столько времени потратил впустую: не было ничего, что бы он умел делать настолько хорошо, чтобы прокормить себя. Зато я неплохо обращаюсь с лошадьми, – напомнил он себе. И, совсем немного, но могу рисовать. Да и в конце концов, он сильный и здоровый. Они с Наримэ могут прибиться к каравану и дойти до большого города, а там крепкие парни всегда нужны. Так он убеждал себя, всё ещё не решаясь войти в стойло. Голубчик как чувствовал его смятение – подошёл и ткнулся носом в плечо.

– Дурная затея, – раздался скрипучий голос, едва Тим вывел осёдланную лошадь под снегопад.

Обернулся – старик стоял на крыльце, щуря бесцветные глаза, но смотрел он вовсе не на Тима: на горизонте, где небо сливалось с землёй, белизна посерела, приобретая цвет нездоровой кожи.

– Всего два дня пути, – заупрямился Тим. – И два дня на обратную дорогу. Я вернусь, Мако!

Внезапно ему стало совестно, что он хотел сбежать как вор. Да по сути, он и стал бы вором – конь принадлежал не ему. Но старика, оказалось, беспокоит не это.

– Буран, – Мако прочистил горло, словно ему нелегко было говорить. – Сожрёт тебя.

– Один раз уже попробовал, да зубы обломал, – дерзко ответил Тим. Он отлично понимал, о чём говорит Мако, но не желал так просто сдаваться. – Верхом я буду быстрее! Он не догонит меня!

Налетел порыв ветра, и Тим чуть не захлебнулся своими же словами. Старик тут же оказался рядом с ним. Пальцы больно вцепились в плечо.

– Остынь! Глупец! Жар притягивает их, – глаза Мако впились в него, колючие, как льдинки. – Остынь, или нам конец! Ты не имеешь права рисковать чужими жизнями!

Ветер сорвал с его головы шляпу, взметнул волосы. В этот миг Мако был так силён и так страшен, что Тим вновь почувствовал себя мальчишкой, и испугался, что его могут бросить одного в белой пустыне.

Хватка на плече ослабла. Старик глубоко вздохнул и потянулся за пазуху, словно хотел успокоить и своё разбушевавшееся сердце. Когда он вновь заговорил, голос звучал глухо.

– Я увёл тебя оттуда, иначе мы бы остались навечно, занесённые снегом. Ты не знаешь, на что способна буря, если дать ей волю.

Но Тим, уже готовый покорно следовать за ним, вскинул голову.

– Ты прав. Я не могу рисковать чужими жизнями, – он вложил в сухую сморщенную руку поводья. – Я должен идти один.

Старик бросил на него взгляд, в котором отчаяние смешалось с чем-то ещё, что Тим не смог разобрать.

– Ты не понимаешь, – почти прошептал Мако. – Назад дороги нет.

Он придвинулся ближе и Тим увидел слёзы в седых глазах.

– Один раз я нашёл тебя. Второй – не найду.

– Но я должен! Наримэ...

Старик скривился, как от изжоги.

– Испорченная вещь. Надо было сжечь её. – Тим отшатнулся, в ужасе от этих слов, и Мако заговорил торопливо, словно оправдываясь: – Я не предвидел. Не думал. Старый дурак, – его глаза вспыхнули надеждой. – Я вырежу тебе новую!

Но Тим уже сбросил его руку с плеча.

Когда он уходил, в нём не было жалости. Тот Тим, что покорно следовал за Мако, исчез. У каждого своя тропа – вот что он понял. И нить, тянущая его к Наримэ, была в сотни раз сильнее жалких попыток старого кукольника нарисовать на лице рыцаря шутовскую улыбку. Очень хотелось обернуться, но он боялся того, что мог увидеть. Не злость на Мако заставляла его смотреть вперёд – страх увидеть немощного старика с мольбой во взгляде… и передумать.

Он шёл навстречу буре и знал – пора вступить в бой с собственным эхо. И если буря разорвёт его в клочья – пусть. Это лучше, чем продолжать день за днём хоронить свою жизнь под белым саваном, словно он её уже давно прожил.

***

Он шёл навстречу неизвестности. Укатанную дорогу постепенно заносило снегом, но Тим не боялся затеряться. Он остро чувствовал натяжение нити. И знал: дойдет.

И в то время, когда холод хватал его за плечи, вынуждая остановиться, повернуть назад, он вдруг осознал то, что никак не понимал все это время. Словно выскочил на мороз босиком, чтобы узнать, что снег на самом деле не холодный. Что он жжётся не хуже огня.

Он шёл, занимая свои мысли вопросами, о которых не думал столько лет. Но теперь у него были ответы.

Путь. Бесконечный путь по заснеженным тропам – это не его выбор. И все эти куклы... Лохматые, похожие на неуклюжих медведей охотники. Семья плотника, где глава с длинным острым носом и в красной шапочке, сдвинутой на затылок. Лисий взгляд человека, который подстерёг их как-то перед отъездом и начал настойчиво предлагать курятину про бросовой цене... Никто из них не интересовался именем Мако. Они сразу обращались к нему, как к старому знакомому. Теперь это казалось очевидным. Мако давал им жизни, чтобы спустя время они снова встретились ему. Бесконечный круг.

Тим прикрыл глаза, вспоминая и удивляясь, как же он не понимал этого раньше. Что будет, когда Мако станет настолько стар, что больше не сможет делать игрушки? Кто будет встречать его, давая кров и пищу на его бесконечном пути? Что станет с самим миром, когда не станет Мако? Его занесёт снегом? Или Мако вечен как само время и его тропа никогда не оборвётся?

Тим опустил руку в карман и сжал стеклянный шар. А кто же вырезал мир, заключённый в хрупкой оболочке? Мако? Тим никогда не видел, чтобы он вырезал здания. Впрочем, он никогда не видел, чтобы мастер вырезал людей, однако куклы в старом сундуке...

А что если куклы, как и люди, становятся старше и начинают жить своей жизнью? И кто-то другой вдохнул жизнь в старого короля, и рыцаря, и дракона... Что же тогда он, Тим, вложил в Наримэ?

Помня о предостережении Мако, он старался не думать о ней, не давать разгораться искре томящей радости. Он вернётся, и тогда сможет дать себе волю. О том, что будет, если буря последует следом за ним в селение, он старался не думать.

А порождения вьюги шли по пятам. Не приближаясь, но и не отставая. И не спускали с него горящих глаз. Призрачные тени. Следовали ли они за фургоном старого Мако? Они ли заставляли старика продолжать бесконечный бег в никуда? Теперь он вряд ли об этом узнает.

Оглядываясь через плечо, Тим различал силуэты то ли людей, то ли животных и прибавлял шаг. Он понимал, что не может идти без передышки, но не мог заставить себя остановится. И только запнувшись и рухнув в снег, остался лежать, отдыхая. Он чувствовал их лёгкие шаги, когда они кружили рядом. Слышал хриплое свистящее дыхание. И боялся поднять голову.

В долгом пути было одно неоспоримое преимущество – дорога сжигала чувства, и он почти забывал о том, как страстно желал увидеть Наримэ. Бережно кутал её образ где-то на краю сознания, чтобы не дотянулись ледяные когти, не достали жгучие языки и не вырвали из памяти.

Прав был старик – нет дороги назад. Тим понял это на третий день пути. Даже если дойдёт... Сможет ли он целовать Наримэ, заставляя себя ничего не чувствовать при этом? Сможет ли врать самому себе? Она разбудила его. Она не могла не понимать, что делает. И уснуть снова... это было бы предательством. Так может…

Вьюга толкнула в спину. А когда он оглянулся, дохнула в лицо. Повернуть назад проще. Его следы ещё не совсем замело. Мако будет рад его возвращению. В гостинице тепло, и можно не думать о завтрашнем дне. Можно вообще ни о чём не думать. Ни о чём не заботиться...

Казалось, обратная тропинка сама стелется под ноги, ветер подталкивает в спину, призрачных тварей не видно на горизонте. Тиму казалось, он различает тонкий скрежет – ветер раскачивает петушиный силуэт на вывеске? Он так недалеко успел уйти? Он скинул насквозь проледеневшие рукавицы и сунул руки в рукава, чтобы согреться – и вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое, гладкое, круглое. Но равнодушная мысль скользнула холодком: «Зачем таскать с собой ненужный хлам? Всё равно на новом месте будут новые знакомства...»

Он остановился.

Они никуда не исчезли. Они были здесь. Они всегда были с ним.

Его боль, его страсть, его отчаяние – вот, чего они жаждали.

Он зажмурился и потянулся к образу маленькой птички. Жаром опалило воспоминание. Закружилась голова, когда невидимые губы вновь коснулись его губ, когда чужое тепло приняло его, крылья обняли, укрывая от всего мира...

Как она вздрагивала под его неумелыми грубыми пальцами. Как с наивным, почти детским любопытством касалась в ответ, вызывая взрыв восторга и стыд неловкости. Как направляла и вела. Как тихо ахнула, широко раскрыв глаза, и ещё сильнее обхватила его руками… И сердце заколотилось и вспыхнуло внутри горячо-горячо, словно тлеющие угли от неосторожного выдоха.

Когда он вновь открыл глаза, улыбка сияла на лице. Он был готов.

Ветер алчно взвыл и налетел, заставляя сжимать губы плотнее. А за ним неслось призрачное войско.

Ледяные когти сорвали с головы капюшон, хватали за волосы, раздирали на нём одежду, валяли в снегу, а он рычал как зверь, не давая им добраться до самого дорогого, заставляя сильнее разгораться искру в своём сердце, пока не почувствовал, как жжёт глаза и не заметил, как светятся пальцы. Сияние пробивалось изнутри, и когда он попытался отпихнуть чью-то настойчивую пусть, раздался истошный визг. Тогда он рванул куртку, высвобождая хлынувший из груди волшебный свет. И они отступили.

С трудом Тим поднялся на онемевшие от холода ноги. Не было больше боли, не было страха. Он рассмеялся, как только может смеяться свободный человек.

Он прогонит стужу. И растопит снег. И больше никому не надо будет прятаться за каменными стенами или блуждать в ледяной пустыне. Он подарит им солнце, подарит счастье, подарит любовь...

Тим сделал шаг и почувствовал, как под ногой что-то хрустнуло... и тут же снежная пустошь взорвалась фонтанами. Его закружило, подхватило, швырнуло и покатило, а затем швырнуло, словно с большой высоты.

Круговерть отступила. Он победил? С трудом поднявшись на ноги, Тим непослушной рукой стёр с лица снег и огляделся. Вьюга ещё кружила, но вокруг вроде бы стало темнее.

Тим, шатаясь, двинулся вперёд. Ему не показалось – темнота придвинулась. Здание! Он добрался! Радостно кинулся вперёд, и пошарил руками, отыскивая дверную ручку. Когда, распахнув дверь, ввалился внутрь, поначалу ничего не понял. Просто стоял, растерянно улыбаясь, позволяя снегу стаивать с одежды, давая ненавязчивому шуму вползать в уши.

– Эти чёртовы нигеры опять обчистили забегаловку Фила!.. – Почему ты думаешь, что это нигеры?.. – А кто ж ещё? С тех пор как черномазая обезьяна забралась на макушку белого дома, они вконец обнаглели... Эй, приятель, с тобой всё в порядке?

Тим поморгал, затем протёр глаза.

Длинная барная стойка, бормочущий телевизор, лысый бармен и усатый тип в очках и рубашке из светло-голубого денима уставились на него.

Он делал шаг назад, ударился спиной о дверь и вывалился наружу.

Уличный шум оглушил. Шуршание покрышек, визг клаксонов, грохот, рёв, бесконечная болтовня большого города. Небо почти скрылось за вздымающимися вверх отвесными стенами высоченных домов. Но снег и сюда нашёл дорогу, кружась серебристыми ватными хлопьями и падая в грязь.

Глупец. Какой же он глупец, раз думал, что сможет изменить весь мир...

Он открыл рот, чтобы позвать, но не смог выдавить из себя ни звука. Тогда он вернулся в теплое нутро забегаловки.

Забился в самый дальний угол, чтобы поменьше привлекать внимания. Я только немного отогреюсь и отдохну, – сказал он себе, закрывая глаза. Он отвык от этого мира. Или мир отвык от него.

Вновь отворилась входная дверь, и звонкий восторженный голос перекрыл гул большого города:

– Ну и сьнега намело!

И Тим замер, боясь повернуться, боясь спугнуть, боясь поверить, что с этим мягким «сьнегом» в его жизнь снова вернулась весна.

0
22:02
75
Илона Левина