Валентина Савенко

По кусочкам

По кусочкам
Работа №124
  • 18+

Дверь в ординаторскую беспрерывно, со скрипом, открывалась и тут же громко хлопала, словно петарда на новый год. Деловитые врачи сновали туда-сюда один за другим: взять историю болезни, обсудить с коллегами странные симптомы, глотнуть воды из кулера. Всё вокруг двигалось, шелестело, разговаривало и иногда смеялось. А в центре этого броуновского движения, словно статуя, замер, сидя на стуле, Семён Андреевич Хрязев – абдоминальный хирург, один из самых молодых специалистов в отделении. Коллеги давно привыкли к этой странности Семёна. Молодой человек стабильно, по несколько раз на дню, превращался в живого истукана. Уходил в себя, проваливался куда-то, так что порой, дозваться его можно было лишь с пятого раза. Эту странность списывали как некую особенность, свойственную исключительно одаренным людям. А Семён действительно был одарен. Он окончил медицинский университет с красным дипломом и уже в первый год ординатуры зарекомендовал себе не как словоохотливый теоретик, а как практик, который совершенно не боится лезть в человеческие кишки, брыжейки и сальники.

Но внешность обманчива. И то, что посторонние считали за легкую, но всё же патологию, на самом деле было патологией куда более тяжелой.

***

Первый кусочек своего тела Семён оставил в кабинете психолога, когда ему было тринадцать.

Парень не знал, что сводит его с ума больше: этот дезориентирующий переходный возраст или развод родителей, который при всей своей очевидности всё же поразил ребенка как гром среди ясного неба. Каждый день подросток надевал маску наивного безразличия или агрессивной самоуверенности, но порой его руки ни с того ни с сего предательски дрожали, и он чувствовал, как где-то внутри, напуганный маленький мальчик сворачивается калачиком и просит мира и тишины.

Кабинет психолога с бледно желтыми стенами, напоминающими теплый морской песок, стал для него храмом. Здесь он растворялся в обволакивающем голосе Аллы Михайловны, которая очень аккуратно копалась в детских страхах и комплексах. И вот во время одного такого сеанса Сёма и решил, что хочет здесь остаться. Желательно навсегда.

– Думаю на сегодня всё. – Алла Михайловна улыбнулась, а потом уткнулась носом в своё ежедневник.

Её слова грубо вырвали Семёна из неги, в которой он пробыл последний час. Страх большого мира накатил ледяной волной, ноги онемели, а слева под ребрами что-то болезненно закололо. Мальчик засунул ладонь под майку и инстинктивно впился худыми пальцами в кожу, чтобы унять разрастающуюся боль. Кисть словно провалилась в студень, и кровавые круги медленно поползли по заношенной майке. Семён поднялся и сел на кушетку.

– О, господи! – Алла Михайловна вскочила со стула. – Что с тобой? Что случилось?

Семён и сам не знал, что случилось. С виноватым видом мальчик протянул психологу бордовое месиво на своей ладони.

– Не двигайся, я сейчас позову на помощь! Ляг и не двигайся, всё будет хорошо. – С этими словами психолог выбежала в коридор и её крики, как бестолковые воробьи, разнеслись по всей больнице.

Странно, но боли Семён совершенно не чувствовал. Сгусток размером не больше куриного яйца медленно пульсировал, копируя каждый вздох своего хозяина. Словно в трансе Семён подошел к единственному шкафу в помещении, просунул тонкую руку за него и размазал свою плоть по стене.

– Теперь я всегда буду здесь. – Прошелестели сухие губы.

Медицинские сестры и врачи, набежавшие в кабинет спустя пару минут, обнаружили растерянного, перепачканного кровью подростка, но никаких травм на его теле не оказалось. Лишь старый десятисантиметровый шрам под ребрами.

– Это мне в детстве гемангиому удаляли, – пояснил Семён.

Встречи с Аллой Михайловной на этом не прекратились. Правда теперь её взгляд был цепким, следящим и иногда напуганным. Но Семёна это не беспокоило – он обрел убежище, в которое мог спрятаться в любое время. Несколько месяцев его родители с пеной у рта бились за недвижимость, машину и прочие материальные блага. Спорных вопросов с опекой как-то не возникало. Отец не настаивал, мать не возражала. Семён смотрел в их угловатые лица, в их сверкающие алчным блеском глаза, следил за резкими движениями рук, вслушивался в надтреснутые крики и не мог понять, куда подевались его родители? Кто успел подменить их мягкие и теплые тела на ледяной мрамор? Раньше он тонул в них, укутывался как в одеяло, а теперь с болью отскакивал, будто от стены, и всем было наплевать куда.

Тогда Семён уходил в свою комнату, ложился на кровать и… сбегал за шкаф в кабинет психолога. Для этого стоило лишь закрыть глаза и мысленно пробежаться по всему телу. Вот он сконцентрировался на правой кисти и почувствовал тепло в ладони. Подержал его там несколько минут, а потом согнал себя в один лишь мизинец. Всё остальное тело принадлежало ему не больше, чем плед, под которым он лежал. Наступал черед следующего этапа, самого сложного. Задержав дыхание, Семён перескакивал из кончика мизинца в ту часть себя, что осталась за шкафом.

Всё, готово. Он там. Он здесь.

Он чувствовал шершавую поверхность стены, медленно расползался по ней, как плесень, въедался внутрь и пускал корни, словно жадное до влаги растение.

В этом кабинете Семён прятался до одиннадцатого класса. Сбегал туда всякий раз, когда шумная классуха пророчила ему бесславное будущее без знаний алгебры и геометрии, когда одноклассники давали леща или смачно плевали в тетрадь, когда девочка, в которую он был тайно влюблен, жестоко высмеивала его при всех. Пока его тело, как бездушная болванка сидело за партой и лишь дышало, сам он переводил дух за шкафом, греясь в теплой ауре Аллы Михайловны, которая, ничего не зная о необычном арендаторе, продолжала работать в своем кабинете.

Но однажды, прямо посреди дня, во время вступительных экзаменов в университет, Семёна перекосило от жгучей боли в груди, словно десяток разъярённых кошек пытались выбраться на свободу, прокладывая себе дорогу когтями и зубами. В это самое время часть Семёна счищали со стены с помощью строительного шпателя. В больнице затеяли ремонт и когда отодвинули шкаф, бедная Алла Михайловна чуть не лишилась чувств. Метастаз, оставленный её подопечным, разросся до полуметра в диаметре. Набухшая, узловатая плоть еле заметно содрогалась, тонкая сеть сосудов на её поверхности мерно пульсировала. Недалекий завхоз обозвал шокирующую находку «проклятой плесенью» и обвинил во всем конденсат и угловое расположение кабинета. Рабочие, не слишком ему поверили, но без масок и перчаток в помещение не заходили. Вооружившись, кто, чем мог, они за полчаса соскоблили эту самую «плесень» вместе со штукатуркой в ведро и на всякий случай сожгли её в больничном дворике.

Семён стойко перенес эту маленькую смерть. Боль в груди день за днем утихала, но на её месте осталась ноющая пустота. Бездонная, холодная и пугающая. Он потерял своё единственно убежище, но знал, как создать новое. И на этот раз не одно.

Второй кусок своего тела Семён оставил в ветхой двухэтажке на окраине города, где когда-то жила его бабушка. Старушка умерла пять лет назад, квартиру родители продали, а немногочисленные жильцы, оставшиеся в доме, ждали расселения и надеялись, что деревянная крыша не обрушится до этого момента на их головы.

Семён помнил этот дом. Помнил беззаботные летние дни, которые проводил здесь в детстве, когда бабушка была ещё полна сил и играла с единственным внуком лучше, чем сверстники. Теперь вокруг все изменилось. Густые джунгли клена давно вырубили, со всех сторон подступали новостройки-многоэтажки и торговые центры, но внутри дом остался всё тем же. Тихим, почти мертвым, с не выветриваемым ароматом старины, сырости и тушеной капусты.

Семён неспеша поднялся на второй этаж. Вот их квартира, правда, дверь уже не та. Раньше была деревянная, обитая войлоком с красивой ручкой, словно сделанной из зеленого кристалла. Теперь обычная, железная. На лестничной площадке по-прежнему стоял большой сундук. Раньше в нем хранили картошку или инструменты, а сейчас даже замка не было. Семён расстегнул рубашку, старый шрам на теле сам расступился, позволив достать влажный комок. В сундуке валялся лишь какой-то мусор, да грязное тряпье. Парень аккуратно положил себя на самое дно, бережно укрыв сверху тем, что было.

Но Семён просчитался. В этом убежище ему довелось прятаться не больше года, пока бульдозеры не снесли дышащий на ладан дом. Шумные гастарбайтеры разбирали завалы, а грузовики вывозили мусор на свалку, где и было суждено погибнуть его маленькому «я».

За долгие годы учебы в медицинском, Семён раскидал себя, чуть ли не по всему городу. Он создал десятки убежищ. Сначала там, где был когда-то счастлив и любим, потом просто в тихих, уединенных местах, где ощущал безопасность. На перерывах между занятиями он закрывал глаза и отправлялся в одно из этих мест. Сокурсники шутили, называли его «зомбаком», «кататоническим ступором», и развлекались, тыкая пальцами в неподвижную фигуру. Но до Семёна всё это не доходило. Студенческие забавы, словно далекое эхо, растворялись в абсолютной пустоте, окружавшей его непроходимым коконом.

Увы, каждый из укромных тайников рано или поздно становился явным. Их находили по чистой случайности и неизбежно уничтожали. Впалую грудь пронзало судорогой, слезы сами брызгали из глаз и в очередной раз Семён мысленно хоронил маленький кусочек себя.

Когда он начал работать в больнице, тайников осталось всего ничего – штуки две или три. Люди вокруг: его коллеги, пациенты и малочисленные друзья, были не такой уж плохой компанией. Они не издевались, не унижали, а скорее наоборот прислушивались и даже проявляли заботу. Это было приятно, но не привычно и Семён все равно сбегал. Его охватывала тайная паника, что скоро разорят все убежища, и он не сможет жить и работать без отдыха, который мог быть полноценным лишь где-то там…

Помечая в блокноте идеи новых мест, Сёмен уже готовился к очередному марш-броску, когда в голову пришла неожиданная мысль.

***

Дверь в ординаторскую уже в сотый раз громко хлопнула, но Семён открыл глаза не из-за неё. Он просто вернулся. Вернулся из нового укромного уголка, где совсем недавно обустроился. И, кажется, это было то самое, что он искал все эти годы. То, что напоминало ему о материнском тепле и всеобъемлющей заботе. Довольный, он улыбнулся и кивнул сам себе.

На пороге стояла постовая медсестра.

– Семён Андреевич, зайдите, пожалуйста, в послеоперационную. Там у Емельяновой жалобы какие-то.

– Хорошо.

В одноместной палате лежала женщина, немногим старше самого Семёна. Она уже оправилась от общего наркоза, под которым ей удаляли воспалившийся аппендикс и её круглые щеки наливались здоровой румяной. Но взгляд женщины был беспокойным. Она держала ладони на правом боку и напряженно смотрела в одну точку, будто вслушивалась во что-то далекое и призрачное.

Когда Семён переступил порог, женщина облегченно выдохнула.

– Здравствуйте, доктор. У меня тут что-то странное. – И она бережно погладила живот.

– Что случилось?

Женщина мешкала.

– Извините, конечно, но вы не могли что-то там забыть?

– Где? – Семён сделал вид, что не понимает.

– Ну, там, внутри меня. Я читала, что такое случается. Щипцы там какие-нибудь или тампон, я не знаю.

Вопреки ожиданиям женщины врач улыбнулся.

– Вы уж простите, я не хочу вас обидеть, – продолжала она. – Просто внутри как будто что-то есть.

Семён по-прежнему улыбался и кивнул в знак того, что понимает, о чем говорит его пациентка.

– Не беспокойтесь. – Он присел на край кровати и взял женщину за руки. – Это обычное ощущение после такой операции. Возможно, ещё наркоз дает о себе знать. Я совершенно уверен, что ничего не забыл там, внутри. Вот увидите, через пару дней эти ощущения перестанут вас беспокоить. Поверьте мне.

И она поверила. Он прочитал это в её расслабившемся взгляде. А потом ещё долго сидел и гладил её по животу, пока женщина не уснула. А Семён всё гладил и гладил, хотя сам в это время думал уже о совершенно другой женщине. О той, что завтра утром ляжет на операционный стол под его скальпель. И Семён проведет очередную успешную операцию, на этот раз по удалению полипа. Отрежет, заберет и выкинет его. Но прежде, чем аккуратно зашить разрез, оставит там маленький кусочек себя.

Итоги:
Оценки и результаты будут доступны после завершения конкурса
+1
22:03
39
06:11
Увлекает)) быстро прочла, текст воспринимается легко, картинка складывается в мыслях в единое целое. Пульсирующая плесень за шкафом — теперь будет чем-то новым и в моем мире.
Империум

Достойные внимания