Маргарита Чижова

​ТСС...

​ТСС...
Работа №314

Ночь, тишина, отравленный дождь сечёт неподвижный воздух редкими каплями. Мёртвое багровое небо сегодня почему-то темнее, чем обычно, и неживое, как всегда: хотя бы раз мигнула хоть одна звезда. Впрочем, что от этого изменится? Гораздо больше меня занимает другое: почему небо такое тёмное, как кровь? Может, потому что сегодня у меня и голова раскалывается сильнее, чем обычно? Надо проглотить пару таблеток. Таблетки от мигрени — главная ценность, которая у меня есть. Главная ценность, которая осталась в этом поганом мире. Ну, ещё еда. О нет, совсем не та роскошная еда, которую раньше можно было найти в заброшенном доме или на забытой помойке: банки с деревянными консервами, пластмассовые хлопья без молока и кирпичи гнилого хлеба. Теперь даже зверей не осталось, главное блюдо наших дней — это люди. Слабые, беззащитные люди, которые и мухи не обидят — во-первых, потому что никаких насекомых больше не существует, а во-вторых, потому что они сами как насекомые в своей беспомощности. Конечно, ещё есть места, где можно раздобыть нормальную пищу, как на ферме дядюшки Макса. Он, признаться, порядочная сволочь: со своими амбалами охотится на стариков, отрубает им головы, вытряхивает мозги и забирает себе черепа (вроде бы они приносят удачу, ведь их бывшие владельцы дожили до преклонных лет; самому-то дядюшке Максу всего четырнадцать, и удача ему ещё ой как понадобится). Зато он не ест людей и позволяет не есть их другим. На его загородной ферме в похлёбке из амброзии тебе не попадётся чей-нибудь зуб или ноготь, но, чтобы поесть по-человечески, сперва там придётся попахать грязь, как волу. Я это делаю, а многие другие не хотят уподобляться животным — и давно перестали быть людьми. После такого верить, что этот мир не поганый, может только идиот. Или святой. Впрочем, в наши дни это одно и то же.

Я забредаю в проулок, чтобы отлить и съесть таблеток. Само собой, я могу справить нужду где угодно, но глотать лекарство всё-таки лучше подальше от чужой головной боли. Вокруг меня ни души, кругом серые стены и тёмные окна за облезлыми решётками и прогнившими досками. Люди жрут других, а себя берегут. Для чего? Чтобы в конце концов их сожрали другие? Как бы мир ни менялся, ирония его никуда не девается.

Поливая стену мутной мочой, я достаю узкий пузырёк с таблетками, но тут же прячу обратно в карман, потому что рядом со мной встаёт какой-то тип, неизвестно откуда взявшийся. Вместо носа у него — чёрная дыра, края которой туго обтянуты зарубцевавшейся кожей: то ли люди отгрызли, то ли какая болезнь. Дёрганые движения, бегающие глаза, и из дыры под ними вырываются расходящиеся струи белого пара. Кажется, тип успевает заметить, что я богач. Ещё бы, целый пузырёк от головной боли. Надеюсь, не из-за этого у него такой пришибленный вид. Правильно надеюсь: тип тоже пристраивается у стены и расстёгивает ширинку. Похоже, он тоже забрёл сюда, чтобы отлить, и теперь поливает мою мутную мочу своей мутной мочой. Хрена лысого, неправильно надеюсь: тип льёт прямо на мои штаны и, пока я в замешательстве, бросается на меня с пеной у рта. Оказывается, он тоже здесь, чтобы съесть таблеток. Только не своих, а моих. А может быть, и меня.

В современной схватке за жизнь важна не вера в добро и справедливость, а везение. Уж не знаю, как было во времена большевиков, нацистов или правоверных, но сейчас это именно так. Если тебе везёт, значит, кому-то не везёт, и верь ты хоть в Будду. Мне везёт: после очередного удара в челюсть — в мою челюсть, а не в его — я толкаю своего противника, да так удачно, что его отбрасывает к стене. А вот типу не везёт: он ударяется головой о кирпичный угол и падает без движения на землю, мокрую от кислого дождя и вонючей мочи. Даже не знаю, какое из этих двух выделений гаже.

Но это только начало его невезения: в этом безжалостном мире если тебе не везёт, то по-крупному. Я нагибаюсь над неподвижным телом и замечаю, что из его виска прерывистой струёй брызжет чёрная кровь, а ещё что пар из его носовой дыры больше не идёт. Это лишь продолжение его невезения — и далеко не конец. Я оглядываюсь по сторонам — в окнах не видно ни одного человеческого лица. Но когда рассветёт и небо из кроваво-багрового станет ядовито-розовым, здесь будет много нечеловеческих лиц. Потому что все хотят есть.

Нет. Я не такой, как многие, и не желаю становиться таким, каким хочет сделать меня этот мир. Я не могу оставить труп здесь — я сам не ем людей и не допущу, чтобы из-за меня их ели.

Недалеко отсюда есть Дыра. Это огромная яма площадью с несколько кварталов и глубиной метров пятьдесят — крохотная язва в самом сердце разлагающегося города. У неё отвесные края и плоское дно, заваленное разбитыми машинами, автобусами, самолётами, танками — в общем, всем тем, что когда-то называлось достижениями цивилизации. Цивилизация рухнула вместе со всеми своими достижениями на самое дно — и, пока никто не видит, туда же я отправлю труп. Там его точно не найдут: достижения в наше время уже никого не интересуют, а уж цивилизация и подавно.

Перед тем как отправиться в путь, я прежде всего застёгиваю ширинку на штанах трупа, чтобы его было приятней нести, если можно так выразиться, а потом обшариваю его карманы. Единственное, что у него есть, это половинка таблетки. Да уж, он не такой богач, как я. Наверное, припас на чёрный день, когда от мигрени небо в его глазах совсем потемнеет. Что ж, чёрный день настал для него гораздо раньше, чем он думал. А вот мне его таблетка не помешает. И одна моя. И ещё одна. Боль утихает, но светлее над головой как-то не становится. Да и чёрт с ним. Буду считать, что сегодня не мой чёрный день, а этого типа — такой чёрный, что темно даже мне.

Я беру труп за жёсткие подмышки и, пятясь, волочу его к выходу из проулка — там дорога, потом ещё один проулок, а дальше та самая Дыра. Очень быстро моё дыхание сбивается и начинают дрожать колени. Я удивляюсь: это тощее тело такое тяжёлое или я ослаб, потому что не ел два дня? Нет, в наше голодное время думать о еде и трупах — соблазнительное, но не самое удачное занятие. Лучше поразмышляю о том, куда я пойду, когда дело будет сделано. Пытаюсь придумать, но ничего не выходит: сейчас мне некуда податься. Всё-таки вернусь к мыслям о трупе, всё равно я людей не ем.

Не выходя из темноты проулка, я оглядываю улицу — там такой же густой мрак, но могут быть люди, у которых слух острее, чем у вымерших волков. К счастью, рядом нет ни души. Или лучше сказать — ни туши? По обочинам щербатой дороги из земли торчат лысые стволы деревьев. Ни на одном из них нет ни листьев, ни коры: первые навсегда унесло ветром, когда ещё был ветер, а вторую сжевали люди, когда они ещё были людьми. Вдоль улицы тут и там стоят пустые кузовы машин. Без колёс, без стёкол, без номеров, без надежды на то, что когда-нибудь их снова подхватит движением — даже в Дыру их никто не удосужится сбросить. Чуть дальше с погнутого столба светит светофор сразу тремя огнями. Из него вытащили все линзы и вырвали заднюю крышку вместе с внутренностями, так что теперь через круглые дыры виднеется небо. Три огня показывают одно и то же: проезд запрещён. Кажется, я уже вспоминал про иронию этого безумного мира.

Вокруг пусто, как на современных кладбищах (причём на них пусто как над землёй, так и под нею), а мои ноги подгибаются всё сильнее. Несмотря на это, я делаю над собой усилие, взваливаю труп на спину и, сгорбившись, семеню через дорогу, чтобы поскорей оказаться на её противоположной стороне. И вот я на месте — замираю на месте как вкопанный. Прямо перед моими глазами на зернистом асфальте появляется пара военных ботинок, вынырнувших из проулка, в который я как раз направляюсь.

Затаив дыхание, я поднимаю глаза и вижу человека. Короткие штаны до щиколоток, большущий нож в чехле на кожаном ремне, женская косуха со стёртыми заклёпками в виде сердец, а под нею некогда жёлтая толстовка в каких-то чёрных пятнах — не то кровь, не то мазут. Я думаю, что это всё-таки кровь: в наши дни испачкаться в ней гораздо проще, чем в мазуте. В одной руке у человека сучковатая трость, а в другой мутная бутылка с выцветшей этикеткой, на которой с трудом читается: водка. Интересно, где он её достал? А может, это не водка, а моча? Впрочем, я не о том думаю. У человека снежно-белые волосы — торчат клочками в разные стороны, и бесцветные, как лёд, зрачки — не двигаются, не реагируют. Он настолько худ, что непонятно, мужчина это или женщина. Ясно лишь одно: это бесполое существо — слепое. Я вспоминаю свою недавнюю мысль о том, что если тебе не везёт, то по-крупному. И тут же дополняю её: если тебе везёт, то тоже по-крупному.

Существо не знает, кто я и в каком положении, а может быть, даже не подозревает о том, что я здесь. Я по-прежнему не двигаюсь и не издаю ни звука в надежде, что оно пойдёт дальше своей бесконечной чёрной дорогой. Но существо тоже стоит на месте, его тонкие ноздри слегка раздуваются, а прозрачные уши чуть ходят туда-сюда. Вдруг я слышу глухой стук прямо под собой — это капает кровь с трупа на мой ботинок. Существо вытягивает жилистую шею, и его ноздри раздуваются сильнее.

И вот оно открывает рот — уж не знаю, для чего. Чтобы вгрызться в меня обломками зубов? Или воплем привлечь других таких же, как оно? Или спросить, кто здесь и что происходит? Или просто предложить мне выпить? Мне не нужно ни то, ни другое, ни третье, ни четвёртое — вообще ничто. Я прислоняю окровавленный палец к его губам, призывая к молчанию и продолжая надеяться на своё везение.

Мне и правда везёт, существо закрывает рот, и я убираю руку. Оно слизывает чёрное пятно, которое я оставил на его губах, и морщится в довольной улыбке. Итак, теперь оно точно знает, что я здесь и что на моей руке кровь. Но оно не знает, что в моей другой руке. А ею я держу труп — признаться, уже из последних сил. Но ведь ему не обязательно это знать. Свободной рукой я тихо достаю пузырёк с таблетками и упираю его крышкой в тугой живот существа. Пусть думает, что в другой руке у меня самопал, который бабахнет быстрее, чем кто-то тут пискнет. Должно быть, оно мастерски владеет ножом, если не боится ходить в одиночку. Да только мне уметь обращаться с оружием вообще не нужно — достаточно нажать на курок, и его кишки вместе со всем мастерством прилипнут к земле прежде, чем рухнет он сам.

И опять мне везёт, как утопленнику (я серьёзно, ведь утопленники идут на дно, а умершие на суше — на корм): существо улавливает мой намёк. Оно поднимает бельма к небу, как будто остановилось только для того, чтобы проверить погоду, которая никогда не меняется. Оно улыбается шире, словно над миром висит не размазанное пятно, а круглая луна, как на старых картинках. Оно идёт дальше, тыча тростью в асфальт.

У меня вырывается вздох облегчения: как я и хотел, всё обошлось без укусов, воплей и ненужных вопросов. А вот четвёртое, пожалуй, мне не помешает. Я хватаю существо за локоть, и оно вопросительно мычит мужским басом. Значит, это всё-таки не оно, а он. Я беру у него бутылку и прикладываюсь к ней. Рот мой наполняется чем-то тёплым и горьковатым. Непонятно, выдохшаяся ли это водка или свежая моча. Я сплёвываю и возвращаю бутылку — обойдусь и без водки, а тем более мочи. Я чуть толкаю его рукой в плечо: иди. Он неспешно, как бы непринуждённо удаляется, ожидая, наверное, что его лохматый затылок в любую секунду разнесёт в клочья. Интересно, а дамочке, с которой снял куртку, он позволил так же уйти? И вот он скрывается за углом, а я наконец затаскиваю труп в следующий проулок.

И всё-таки до чего же мертвые люди тяжёлые. Интересно, на что приходится наибольший вес в трупе — на кости или на мясо? Даже если на кости, всё равно в нём столько мяса, что хватит на несколько дней сытого существования. Или даже на несколько недель. Чёрт, опять я про еду. Мне некуда пойти среди ночи, и я не ел уже так давно. Пожалуй, надо передохнуть. А если слепой вернётся? И не один? Это вряд ли. Если бы он хотел вернуться или кого-нибудь позвать, уже бы сделал это. И даже если вернётся — он слепой, а я зрячий, так что тут будет уже два трупа, а у меня в два раза больше мяса. И нож. Нет, мне точно надо передохнуть.

В груде мусора я замечаю обгрызенную по краям автомобильную покрышку — когда-то люди пытались есть и такое. Очередная вещь со следами голодного отчаяния — обычное место в этом мире, чтобы отдохнуть. Я чертовски устал, и мне жарко, как в аду. Несмотря на это, я не кидаю, а кладу труп на землю. Ведь это человек, хоть и мёртвый, хоть и пытавшийся сделать мёртвым меня. Кровь из его виска больше не хлещет, а ползёт по коже извилистым червём. Я вытираю свои кровавые ладони о рукав куртки трупа, случайно задеваю его пальцы, а потом трогаю их. Они ещё тёплые и мягкие. Я не знаю, как быстро остывает мертвец, раньше мне не доводилось убивать. Может, долго, а может, это я своим жаром не даю ему окоченеть. Ну ладно, хоть я и не труп, пора мне остыть.

Я плюхаюсь на покрышку, смахиваю со лба горячий пот — и понимаю, что на этом мой отдых заканчивается. Из чёрной дыры под домом прямо напротив меня доносится тяжкое сопение. Неуклюжее тело ворочается где-то там во мраке, пытаясь выползти наружу. Судя по звукам, это какой-то дед, до того древний, что, пока он один раз выберется, я десять раз успею уйти. Что тут скажешь, опять мне везёт.

Я встаю и тут же снова падаю задом на покрышку. О нет, мне не везёт — на этот раз я срываю джекпот. Оказывается, это никакой не дед, а... Мать твою за ногу, пёс. Не фотография, не рисунок, не ободранное чучело, а самый настоящий пёс. Впрочем, от ободранного чучела в нём больше, чем от живой собаки. Плешивый нос, рваное ухо и дырка вместо одного глаза. Он высовывает из чёрного провала любопытную морду, шевелит влажными ноздрями и изучает единственным зрачком окружающее пространство.

Откуда он взялся? Из параллельного мира? Пёс долго глядит то на кровь, то на меня, принюхивается и прислушивается. Я не знаю, как поступить — не хочу, чтобы он уходил, и в то же время боюсь его спугнуть. Иногда бездействие это тоже действие: пёс наконец вылезает наружу, еле-еле шевеля передними лапами и по-стариковски кряхтя. Он с головы до хвоста в колтунах, и живот его липнет к выпуклым рёбрам. От него несёт хуже, чем от выгребной ямы, но, странно, никакого отвращения я не чувствую.

Что ж, если этот бедолага и впрямь из параллельного мира, то собак там любят не меньше, чем у нас. Есть. Весь зад у него исчерчен рубцами, а вместо задних лап две морщинистые кожаные впадины. Вспоминаю своё мысленное восклицание про мать, которую за ногу, и мне отчего-то становится неловко. Похоже, кто-то оттяпал ему лапы и обглодал их до костей, а что было потом, неизвестно. Быть может, дали и ему погрызть его же мослы. В общем, что было дальше, одному богу известно. Или дьяволу.

Пёс упорно ползёт вперёд, но не ко мне, а к трупу. Его хвост волочится по асфальту грязной метлой. И вот он у финишной кривой — полоски крови на застывшем лице, — высовывает болтающийся язык и слизывает чёрное с белого. И этот туда же. Впрочем, он не человек, ему можно.

Я сижу и смотрю, как один урод пытается напиться остывающими соками другого урода. Я встаю и думаю о том, что будет лучше придушить пса по-тихому, а потом затолкать обратно в дыру, из которой он выполз. Так он больше никого не встретит и никто над ним не будет издеваться. Но разве животному объяснишь, что душишь его с благими намерениями? Так он и помрёт со знанием, что и он урод, и все вокруг уроды. Так нельзя. Выжил же он как-то до встречи со мной, выживет и после. А мне пора.

Я подхожу к трупу и отгоняю пса ладонью. Ему это явно не нравится, он облизывается, щуря глаз, и одновременно рычит. Он опять тянется мордой к липкой и такой сладкой крови, но я снова прогоняю его. Больше он не облизывается, а рычит и скалится, блестя тусклым глазом. Секунда-другая — и он залает на всю округу, а это ничем хорошим не кончится, по крайней мере, для него. Я осторожно нагибаюсь и глажу его по бугристой макушке, тереблю махровое ухо. Пёс опускает голову на сложенные лапы и жалобно скулит. Когда в последний раз его кто-нибудь гладил? А когда погладят в следующий раз? Я опять думаю, что будет лучше его придушить. Мне точно пора.

Не успеваю я повернуться к трупу, а пёс уже опять лижет его щёку и закрытый глаз. Я едва сдвигаю тело — и он снова на меня рычит. Да что ты будешь делать. А делать между тем что-то надо. Я не могу взять пса с собой: рано или поздно кто-нибудь убьёт либо его, либо нас обоих из-за него.

Я берусь за конец сгнившей тряпки, которая раньше кому-то служила штанами, а теперь наполовину вросла в землю, чуть тяну на себя, и в моей руке остаётся влажный лоскут. Я сминаю его в комок, трясу им перед облизывающейся мордой и бросаю в дыру под домом, надеясь, что пёс кинется за нехитрой приманкой. Он равнодушно смотрит в провал, потом на меня и слегка щурит глаз: нашёл дурака. Умный, чертяка. Теперь понятно, почему он до сих пор жив. Что ж, играем по-честному.

Я достаю пузырёк и высыпаю все таблетки на ладонь. На самом деле, не такой уж я богач — всего тринадцать штук. Пожалуй, если их станет на две меньше, я не очень-то обеднею.

Смотри-ка, а псу интересно, что я тут такое вытащил не из лысой земли, а из тёплого кармана и верчу в руках. Я кладу одну таблетку в рот и жую с таким видом, будто она гораздо вкуснее, чем безвкусный мел. Пёс продолжает за мной наблюдать, наклоняя голову то на одну сторону, то на другую. Я по-братски протягиваю ему вторую таблетку, но он, понюхав, отворачивается. Тогда я обмакиваю её в кровь и снова сую ему в нос. А вот это уже гораздо интересней.

С протянутой рукой я пячусь к дыре под домом, и пёс ползёт за мной, доверчиво задрав морду. Я делаю резкое движение, как будто опять что-то кидаю. Он тут же пружинисто поднимается на передних лапах и широко открывает глаз: хищный инстинкт так просто, как лапы, не отрубишь. Я бросаю таблетку, и пёс падает вслед за нею в вонючую черноту. Пока он не вернулся с охоты, я быстро взваливаю на себя мёртвое тело и спешу дальше. Между прочим, оно до сих пор тёплое и — зараза — как будто стало ещё тяжелее, чем раньше. Передохнул, называется.

Подумать только, я видел живого пса. Рассказать кому — не поверит. Вовсе не тому, что пёс был настоящий, а тому, что я его отпустил и даже ничего ему не отрезал. Что тут скажешь, люди давно не верят в сказки, по крайней мере, с хорошим концом.

Я останавливаюсь в нескольких шагах перед выходом из проулка, чтобы перевести дух и полюбоваться зрелищем, что открывается впереди. Наверху висит бесформенное, бессмысленное и безымянное пятно — когда-то это называлось одним ёмким словом «луна». В красном мареве, которое стекает с неба и расползается по всему миру, виднеется Дыра с бесчисленными обломками цивилизации — ещё одно ёмкое словечко, ушедшее из словарей вместе со словарями. Далеко впереди с другой стороны ямы чернеет такой же город, как здесь. Как отражение в зеркале. Кто на свете всех гнилее, всех кровавей и чернее?

Я уже хочу идти дальше, но у меня возникает странное ощущение, будто за мной наблюдают. Я поворачиваю голову — и чутьё не подводит меня. В нескольких метрах слева за зарешеченным окном я вижу две растопыренные ладошки и голубые-голубые глаза, как небо ещё не заболевшей Земли. Это девочка лет двенадцати. Дырявая пижама не по размеру и спутанные кудряшки. Она стоит на подоконнике, прислонясь к стеклу, и испуганно хлопает ресницами.

Я не знаю, как быть, и тоже лишь таращу на неё глаза. Она медленно слезает на пол, отступает в глубь комнаты — к запертой двери — и размыкает губы. Сейчас она позовёт кого-нибудь или с криком сама бросится к взрослым. Вот я и попался. Даже если я сброшу труп в Дыру и сбегу, теперь его могут там найти, а для меня это не выход. Она уже на середине комнаты. Что же делать? Я понимаю, что везение не вечно, но чем чёрт не шутит.

Я кладу труп на землю, подхожу к окну и, просунув голову между ледяных прутьев, прилипаю лицом к грязному стеклу — так, что мой нос становится похожим на поросячий пятак. Я корчу, как мне кажется, смешную рожу, и девочка останавливается. Мне не кажется: она улыбается, возвращается и даже забирается на подоконник. А вот рот её по-прежнему приоткрыт, и мне это не нравится. Я подношу палец к губам, давая ей знак не шуметь, — и теперь мне почти всё нравится. Ещё бы без последствий уйти отсюда, прихватив труп, и тогда я буду совсем доволен.

Я продолжаю строить рожи — мама-свинья, папа-свин, дети-свинюшки, бабушка, дедушка, Головастик из бывшего магазина манекенов (он не похож на свинью, но насилует незнакомых женщин, а потом каждой из них предлагает стать его женой; когда я говорил с ним в последний раз, у него их было восемь). Девочка кивает, если ей нравится получившаяся рожа, и мотает кудряшками, если нет. Меня самого увлекает эта игра, но надо заканчивать.

Я указываю взглядом на мятую постель в углу комнаты, кладу под щёку ладони и закрываю глаза: пора спать. Она качает головой и жестами просит ещё. Беда в том, что на Головастике мой список свиней, настоящих свиней только начинается и мне не хочется делиться им с такой прелестной девочкой. Да и не всю же ночь мне тут кривляться. Как же быть? Я осматриваю решётку — она не цельная и открывается вместе со створкой. Рискнуть, что ли? Мне везло всё это время — быть может, повезёт и сейчас.

Я показываю на задвижку, затем упираюсь пальцем себе в грудь, а потом тычу им в комнату, чтобы девочка открыла окно и впустила меня. Она оглядывается на запертую дверь, раздумывает и наконец сама подносит палец к губам. Я только за. Она тихонько отодвигает зарешеченную створку, отступает от подоконника и выжидательно хлопает глазами. Какая же она умница. И какая дурочка.

Я предусмотрительно оттаскиваю труп к стене, где потемнее, и присыпаю мусором, а затем, пыхтя от натуги, забираюсь в комнату. Здесь пахнет плесенью, пылью и чем-то сладковатым. Наверное, это естественный запах ребёнка, которому посчастливилось обитать не в коллекторе или на свалке, а всего лишь среди пыли и плесени старого дома. Я оставляю свои грязные башмаки на внешней стороне подоконника, бесшумно спрыгиваю на пол и беру девочку за молочное запястье, чтобы уложить спать. Ишь ты, упрямится.

Откуда-то в её руке появляются пожелтевший блокнот и короткий карандаш. Она скребёт его кончиком по волокнистой бумаге, энергично двигая пальцами, потом показывает мне плотный ряд аккуратных букв и кивает на труп снаружи.

«Это твой друг?»

«Можно сказать и так».

«Сначала я подумала, что это твой враг».

«Можно сказать и так».

«Ему плохо?»

«Наоборот, очень хорошо».

«Ты забавный».

«Ты тоже».

«Не любишь говорить?»

«Сейчас — да. Не можешь говорить?»

«Всегда — да. Родилась такая:(»

«Где твои родители?»

«Не знаю. Это приют».

«Не знал, что ещё есть приюты. Ты всем так окно открываешь?»

«Ты первый. Через окно ко мне больше никто ни разу не приходил».

«Почему ты мне открыла?»

«Ты мне понравился:)»

«А если б я оказался суровым типом?»

«Суровые типы мне не нравятся».

«Чем вас здесь кормят?»

«Не знаю. И не хочу знать».

«Пожалуй, я тоже. Зачем тебя тут держат?»

«Меня никто не держит. Окно отрыто:) Мне нравится тут».

«Ты здесь научилась читать и писать?»

«Ага:)»

«Наверное, это и правда хорошее место. Может, у вас тут и таблетки есть?»

«Ага:)»

«Никому не рассказывай об этом снаружи».

«Надо же, какой ты умный:)»

«Я ещё и везунчик. Представляешь, видел живого пса».

«Врёшь».

«Честное слово. Вот как тебя. Даже гладил».

«Ничего себе. Как у него дела?»

«Он в порядке».

«Ты покормил его?»

«Что-то дал».

«Хорошо. Вот бы мне увидеть пса хоть разочек».

«Я бы показал тебе, но нельзя, это очень он очень далеко отсюда».

«Как звёзды?»

«Звёзд больше нет».

«Есть. Просто они перестали смотреть на нас».

«Почему?»

«Ты такой глупый:) Потому что мы больше не смотрим на них».

«Всё-таки мне кажется, что их совсем нет».

«А вот и есть. Когда умирает хороший человек, на небе загорается новая звезда. Это его душа. Звезда пока что не знает, что людям на земле она не нужна, и поэтому её можно увидеть».

«Кто тебе такое рассказал?:))»

«Моя подруга, когда была жива. А ей мама, когда тоже была жива».

«Что стало с твоей подругой?»

«Как-то ночью она ушла через окно гулять, а потом нашли только её кед недалеко отсюда».

«С чего ты взяла, что она умерла? Может, она сама бросила его, чтобы все так подумали, и ушла на волю».

«Ты большой, а говоришь как ребёнок».

«Ты ребёнок, а говоришь как большая. Знаешь, возможно, твоя подруга была права. Про хороших людей и новые звёзды».

«Ты быстро взрослеешь:)»

«А ты ещё быстрее:) Я всё к тому же. Звёзд больше нет и не будет. Хороших людей не осталось».

«Откуда ты это знаешь?»

«Я много повидал».

«Много это не всё. Ты даже не знал, что ещё есть приюты. Вот когда повидаешь всё, тогда и поговорим, умник. А пока что я буду дальше сидеть и глядеть на небо».

«Ты поэтому не спишь?»

«Да».

«А днём что делаешь?»

«Сплю:) Ещё книжки читаю».

«Тут есть и книжки?»

«Ага:) В основном скучища вроде Толстого, но есть неплохие».

«Например?»

«Мир — хорошее место, и за него стоит бороться».

«Кто это написал?»

«Тебе не всё равно? Ты же не веришь в это».

«А ты веришь?»

«Да. Просто нам надо совершать больше хороших поступков».

«Как думаешь, если я не позволю другим сожрать человека, это будет хороший поступок?»

«Конечно».

«Даже если этот человек плохой?»

«Конечно».

«Даже если эти другие всё равно сожрут кого-то в другом месте?»

«Конечно».

«Заладила — конечно, конечно».

«В другом месте тебя нет. Ты здесь. И мир там, где ты. Если все будут совершать хорошие поступки, даже для плохих людей, то мир будет хороший везде. С тобой как с малышом:)»

«Ты сама ещё малыш. С тобой приятно поговорить, но мне пора. Давай я уложу тебя спать и пойду».

«С тобой тоже приятно поговорить. Давай ты уложишь меня спать и пойдёшь, когда я усну».

«Договорились:)»

...

«Удобно устроилась?»

«Ага:)»

«Тогда засыпай, а я буду гладить тебя по голове».

«Пока не усну?»

«Пока не уснёшь».

«Договорились:) Ты придёшь ещё?»

«Не могу обещать, но постараюсь».

«Хорошо. Но утром, когда я проснусь, тебя тут не будет:(».

«Это я тебе обещаю:))»

«Да ну тебя. Раз ты не веришь в хороших людей, буду думать, что ты хороший сон. Сам виноват».

«Сон — пожалуйста. Но быть хорошим я никак не могу».

«Это ещё почему?»

«Ты такая глупая:) Всё хорошее мир убивает, а я перед тобой, как видишь».

«Я вижу только то, что ты зануда».

«Кто бы говорил:)) Хочу сказать тебе важную вещь. Очень важную».

«Что?»

«Не ходи гулять ночью, вообще не ходи одна и не открывай окно никому кроме меня».

«Да вот ещё. А если ко мне в гости придёт пёс?»

«Я буду с ним:)»

«А когда он ко мне придёт?»

«Ты манипуляторша».

«Я такого слова не знаю».

«Всё ты знаешь:) Ладно, придёт совсем скоро. Может, послезавтра ночью или даже завтра:)»

«Уговорил».

«Не ходи ночью и одна. И не открывай окно никому. Обещаешь?»

«Обещаю».

«Ну всё, спать».

«Псать».

Капли дождя время от времени стучат по жести подоконника, а девочка спокойно сопит, обнимая мягкого ослика с поблёкшим бинтом на макушке, из которой когда-то торчали вельветовые уши. Я крадусь к окну, останавливаюсь посередине комнаты и оборачиваюсь, чтобы ещё раз взглянуть на неё.

Сегодня со мной случилось столько хорошего, сколько, наверное, я не видал за всю жизнь. И всё потому, что я решил совершить хороший поступок? Я улыбаюсь. Без иронии, без желчи, без горечи. Когда я последний раз вот так просто улыбался — дай-ка... Нет, не вспомню. То ли давно это было, то ли раньше в моей жизни вовсе не было ни одного хорошего поступка.

Я натягиваю свои тяжёлые и жёсткие, словно из глины, башмаки, выбираюсь наружу и плотно закрываю окно. Я снова гляжу на девочку, свернувшуюся в постели бледным калачом, и даже застывшая грязь на стекле не может приглушить в моих глазах тёплого сияния, которое от неё исходит. По моему телу, от поясницы к затылку, пробегает мелкая дрожь — из-за контраста тепла живого существа и холода мёртвой улицы. Я уверен: это чужое тепло не плод моего размякшего восприятия, а такая же реальная часть мира, как и уличный холод. Я всё ещё улыбаюсь.

Я поворачиваюсь к моему безносому приятелю — трупу, — и улыбка на моих губах становится ýже, ýже, потому что моя челюсть, не слушаясь, опускается всё ниже и ниже. У меня на глазах мёртвое тело вздрагивает плечами, приподнимается, а потом садится на земле. Я не понимаю, что происходит. У меня дрожат колени, и подбородок ходит ходуном. Я, я не понимаю: это я схожу с ума без еды или мир настолько свихнулся, что в нём стали вставать мертвецы? Он сидит ко мне спиной и, к счастью, не видит меня. Я пячусь от него подальше и изо всех сил стараюсь двигаться как можно тише, чтобы он меня не услышал. Вдруг я наступаю на какую-то склизкую кочку в горке мусора — и меня подбрасывает в воздух. Мир смазанной картинкой проносится перед моими глазами, и вот я чётко вижу стену, которая падает прямо на меня. Вернее, я на неё. Я непроизвольно зажмуриваюсь и вжимаю голову в плечи. Я ударяюсь виском о кирпичную кладку, да так неудачно, что у меня хрустит шея, а потом этот хруст пробегает по всему телу вспышкой острой боли. Я валюсь на спину, лежу и смотрю вверх, точно мертвец. А может, я и правда умер? Тогда мне тоже пора вставать.

Ночь, тишина, отравленный дождь сечёт неподвижный воздух редкими каплями. Я пытаюсь пошевелить ногами, рукой, головой, пальцем — не получается. Похоже, у меня внутри хрустнуло что-то очень важное. Кругом серые стены и тёмные окна за облезлыми решётками и прогнившими досками. На кирпичах прямо над собой я вижу свежие брызги крови. Моя кровь. Если тебе везёт, значит, кому-то не везёт. И наоборот. Надо мной сгибается тот самый тип, и только сейчас до меня доходит, что он никакой не труп — он всё это время был в отключке. Дёрганые движения, бегающие глаза, и из дыры под ними вырываются расходящиеся струи белого пара. С его кривого рта капает слюна, смешанная с его же кровью. Прямо на мою щёку. Если тебе не везёт, то по-крупному. Тип щерится и гнило дышит мне в лицо. Он лапает меня тут и там, цапает пузырёк и запихивает в пасть целую пригоршню таблеток. Как бы мир ни менялся, ирония его никуда не девается. Тип суёт пузырёк себе за пазуху, потом соединяет ладони лодочкой и подставляет к моей разбитой голове. Он лакает мою кровь из своих курьих лап и всё щерится, щерится. Мёртвое багровое небо сегодня почему-то темнее, чем обычно. Нет, теперь я знаю почему. Он будет жрать меня — наверняка по частям (и сначала не самым важным частям, чтобы хватило надолго), — а ничего не смогу сделать. Хорошее мир убивает. Я хочу закричать от ужаса, но тип вдавливает в мои губы свой шершавый палец с когтем. Потому что все хотят есть. Я вдруг понимаю, что если закричу, сбегутся другие, чтобы тоже пожрать. Я стискиваю зубы. Я сам не ем людей и не допущу, чтобы из-за меня их ели. Тип хватает меня за ноги и волочит в другую от Дыры сторону. Я бросаю последний взгляд на окно девочки и мысленно обещаю ей, что кричать не буду. Нам надо совершать больше хороших поступков. Я не закричу. Что бы ни случилось. Мир хорошее место, и за него стоит бороться. Я не идиот и не святой. Я подохну — и изо всех сил постараюсь, чтобы это было не зря. Я просто буду верить.

***

Он не пришёл на вторую ночь, на третью, на пятую. Она уже перестала надеяться и больше не ждала. Она всё так же сидела ночами на подоконнике и смотрела на небо. И вот однажды вечно недвижная багровая пелена зашевелилась в одном месте, её ватные складки чуть-чуть разошлись — и вспыхнула звезда. Яркая, как тысяча ручных фонариков или даже миллион костров. Она дёрнулась к задвижке, чтобы распахнуть окно и высунуться наружу, но не успела. Звезда сияла секунды три, как будто глядя на землю со всей своей чистой радостью, но вот мигнула, потускнев, — и небо опять заволокло чёртовой ватой. Это случилось на седьмой день после того, как он приходил.

+7
00:00
1656
23:07
Потрясающий рассказ! Мир ужасный, отвратительный, читать тяжело в том плане, что погружаешься в этот кошмар с головой и всеми потрохами. И автор делает все ради такого погружения. Живые описания, живые герои (даже пес), мир, досконально описанный в нескольких ярких штрихах. Главное, в рассказе есть смысл. Сначала хочется, чтоб герой уже не играл в Робин Гуда в этом ужасном мире, но с каждым его шагом и поступком проникаешься к нему все большим уважением. Единственный недостаток уж слишком многословная переписка. И скорость написания у обоих должна быть очень быстро и бумаги много, да и вообще в темноте особо не распишешься. Плюс немного странно, кто же в этом людоедском отравленном аду все-таки учит детей грамоте и снабжает Толстым. Но спишем на то, что герой и девочка — не единственные хорошие люди в этом мире. В общем, рассказ берет за душу и пробирает до костей. Огромное спасибо, автор!
18:49
Напрягло количество смайликов в речи девочки. На мой взгляд, перебор. В остальном — отличный рассказ.
16:41
Жуткая чернуха, но в целом сильно. Просто не моё.
15:21
Превосходный рассказ, замечательный язык, браво автору! Еще бы название подобрать по-точнее.
Жутчайший вариант постапокалипсиса. Прописан ярко, образно, ёмко, влетаешь в этот мир моментально, как будто живёшь там с самого начала его существования. Переписка героев длинновата, смутили смайлики — они выражают эмоции, а описанный мир их явно не предполагает. Есть опечатки и лишние запятые, но в целом рассказ цельный и самодостаточный.
Мясной цех

Достойные внимания