Джоконда и киборги

– Мария Сергеевна? – в кои-то веки чувствую себя приятно удивлённым. – Чем обязан…?

– Здравствуйте, Арчи, и извините, пожалуйста, что перебиваю, но мой муж здесь?

Отрицательно мотаю головой, а сам глаз с неё не свожу. Фигура роскошная, глаза как миндаль, волосы волнистые, тёмные... Ей бы актрисой быть, а она сидит в четырёх стенах, как простая домохозяйка. У неё двое детей, насколько я знаю – и одного из них она притащила с собой, к папочке на работу. Мальчику лет десять, зовут вроде Аликом.

Она тут же исправляет эту ошибку, словно подслушав мои мысли.

– Лёша, поздоровайся с мистером Уимсом, невежливо же!

– Здравствуйте.

– Привет, – киваю в ответ. – Тебе сколько лет?

Мальчишка так же безынтересен мне, как и я ему, поэтому я почти радуюсь, когда он не отвечает.

–Одиннадцать, четвёртый класс заканчивает. Лёше стало нехорошо во время последнего урока, вот и пришлось взять его с собой, чтобы случайно не заразить малышку, а то у неё в саду завтра утренник, – поясняет она зачем-то, как бы извиняясь. – Рита посидит с соседкой, ничего с ней не случится.

Внутренне задавшись вопросом, кого из двух женщин она имела в виду в последнем местоимении, слегка улыбаюсь.

– Так что насчёт?..

– Дмитрия Владимировича здесь нет, у него совещание в Центре, но он приедет где-то через час или полтора, так что можете подождать.

– Хорошо, спасибо вам, – она тут же успокаивается. – Можно мы немного походим, посмотрим на всё, а то Лёша тут ни разу не был, да и я уже давно...

– Да, разумеется, – вежливо киваю. – Хотите, проведу для вас небольшую экскурсию?

Она краснеет, причём непонятно с чего.

– Ой, ну что вы! Мы ведь так, просто чтобы не сидеть без дела.

– Ясно. Когда закончите, приходите, пожалуйста, в кабинет, я вам чая налью, хорошо?

Мария Сергеевна улыбается – очень мило и при этом загадочно так, словно Джоконда.

– Спасибо, Арчи, – говоря это, она смотрит на сына с мягкой угрозой.

– Спасибо, – бубнит подозрительно хорошо выглядящий отпрыск и лукаво щурится. Становится ясно: болезнь он симулировал, лишь бы избавиться от ненавистных уроков и оказаться здесь. Скорее всего, ему предложение об экскурсии показалось заманчивей маячившей на горизонте чайной церемонии, но вслух ни он, ни я этого, конечно, не говорим.

Почему-то я нервничаю, ожидая их в кабинете, хотя, казалось бы, что здесь особенного: жена делового партнёра пришла обсудить с мужем какие-то свои личные дела, да ещё и сынишку этого с собой привела... Вот пацан здесь совершенно лишний, это уж точно. Спустя полчаса нервного чесания подбородка и грызни внутренних мышей – любимое выражение Дмитрия, скорее всего, он его где-то вычитал и теперь выдаёт за своё – наконец-то раздаётся долгожданный стук. Разливаю чай, наверное, со скоростью света; как книжный жених перед началом церемонии поправляю галстук, одёргиваю ремень, проверяю брюки на наличие пылинок и натягиваю на лицо улыбку, хотя внутри всё так и клокочет.

– Открыто!

Первым в проходе появляется Алик-Лёша, а затем и она – тоже с вежливой, дружелюбно-прохладной улыбкой на красивом лице, которая, увы, совершенно искренняя.

– Ну и как вам увиденное, Мария Сергеевна, – интересуюсь не без внутреннего волнения. – Впечатляет, ведь правда же?

– Крутяк! – выпаливает «Алик» (почему-то мне по-прежнему хочется называть его именно так, несмотря на исправленную ошибку: может, это очередной досадный сбой, не замеченный при прошлом осмотре?), прежде чем мать успевает раскрыть рот. – Неужто папа... неужели всё это он сам?

– Нет, разумеется, – при этих словах он мгновенно сникает: видимо, уже успел разболтать обратное своим школьным дружкам. – Он лишь занимается исследованием и время от времени предлагает новые идеи для усовершенствования уже существующих технологий, – добавляю я, успешно скрывая невольное злорадство в голосе. – Вообще, мы тут сами ничего не производим, но поверь: то, что делает твой папа, ничуть не менее важно.

– Угу, – видно, что «Алика» мои заумные объяснения не впечатлили и жалкие останки интереса к моей персоне окончательно улетучились из его крошечного детского мозга.

– Арчи, – улыбка его матери вдруг становится напряжённой, синяя чашка слегка подрагивает в её красивых руках, сложенных лодочкой. – Арчи, можно вас кое о чём попросить?

– Всё, что угодно, – отвечаю я искренне и, наверное, с излишней готовностью, потому что мелкий засранец вдруг оживляется и бросает на меня подозрительный взгляд. – Кроме ещё одной чашки, тут я помочь бессилен.

Тут она выдаёт нечто совершенно неожиданное.

– Лёша, ты не мог бы посидеть снаружи минут десять, пока мы с мистером Уимсом обсудим кое-что? Можешь взять с собой книжку или телефон, чтобы не было скучно. И ничего там не трогай, иначе дома накажу.

– О'кей, мам.

Парнишка удивлён не меньше меня, но, видимо, привык слушаться мать беспрекословно. Он оставляет почти нетронутый чай, запихивает в карман парочку ирисок и, прихватив рюкзак, хлопает дверью: вряд ли специально, дети его возраста словно в принципе не способны приходить и уходить бесшумно. Мы с Джокондой остаёмся одни.

***

– Признаться честно, дорогая Мария Сергеевна, вы меня заинтриговали: я думал, вы хотите дождаться Дмитрия?..

– Буду с вами откровенна, – она делает ударение на последнем слове, – мнение моего мужа в действительности не настолько авторитетно для окружающих, как представляется ему самому, и вы знаете это ничуть не хуже меня. Что же касается семьи, которую он видит раз в месяц в лучшем случае…

– Ну, я-то в семейных вопросах ещё больший профан, сами понимаете.

– Вы честный человек, Арчи, – в голосе Марии вдруг появляются льстивые нотки, которые идут ему куда больше обычных мягких, – потому что вам нет смысла лгать, вы так устроены.

«Устроен?» Очень мило. Будь она мужчиной или не настолько красивой и очаровательной, я бы непременно сказал в ответ пару ласковых…

– Не обижайтесь, ради бога! Я не имела в виду то, что вы подумали.

– Откуда вам знать, о чём именно я сейчас думал? – возражаю с лёгким раздражением.

– Ваш голос вдруг похолодел как лёд, у меня даже мурашки по коже пробежали, – несмотря на книжность выражения, эти слова звучат удивительно искренне, и я прямо-таки вынужден смягчить свой тон.

– Мария Сергеевна, так что вы хотели со мной обсудить?

– Не обсудить, а всего-навсего поделиться. Дело в том, Арчи, – она понижает голос, словно стыдясь собственного признания, – что мне очень и очень страшно. И почему-то... почему-то мне кажется, что вы как никто другой способны этот страх понять, – добавляет она, краснея.

– Но чего же вы, – делаю ударение на последнем слове, – можете бояться, Мария Сергеевна? Вам разве что-то угрожает?

– Я боюсь не «чего», а «за».

Час от часу не легче.

– И за кого же вам страшно – за себя, мужа, сына? Расскажите, вы можете мне довериться.

Её ответ сбивает с толку, уже не в первый раз за вечер.

– За всё человечество. Не смейтесь, это чистая правда. Простите, что развожу истерику, но то, что происходит сейчас вокруг, это же ненормально. И мне... – тут она на несколько секунд закрывает лицо дрожащими руками, – мне невыносимо думать, что Лёша должен будет мужать и заводить семью среди такого безумия. Если, конечно, он успеет её завести до того, как получит повестку и будет застрелен на чужой планете мерзкими алие́нами – или своими же собственными командирами за неподчинение приказам, учитывая его бойцовский характер!

– У вашего сына, – напоминаю я мягко, – впереди ещё тринадцать лет спокойной счастливой жизни, полной учёбы, друзей, симпатичных девушек и прочих человеческих радостей. Но за всё в этом мире нужно платить, Мария Сергеевна – и за пряники, и за всякую дрянь, уж простите мне мою откровенность.

– Знаю, – она вздыхает. Её правая рука механически тянется к кармашку облегающих бордовых брюк (за сигаретой, догадываюсь я), но вовремя спохватывается. – И ей-богу, не кажется ли вам, что весь этот безмолвный обмен начинает уже отдавать каким-то нечеловеческим цинизмом: мол, мы не тронем ваших мальчиков до их совершеннолетия и даже предоставим возможность бесплатно поступить в «лучший университет за всю историю человечества» – ну а взамен вы потом двести раз пожалеете, что не растили их в горшках как фикусы вдали от так называемого прогресса, враждебного космоса и ещё менее дружелюбного государства.

Еле удерживаюсь от пожатия плечами. Все эти общие места, что она выдаёт сейчас с таким возмущением, вовсе не кажутся мне настолько уж бесчеловечными и несправедливыми, о чём я довольно неосторожно пытаюсь намекнуть расстроенной женщине.

– Да, но ведь так было во все времена существования рода людского и с куда менее выгодными условиями, чем теперь: согласитесь, что двадцать четыре года это всё же не восемнадцать лет, да и выражение «гражданин мира» благодаря тому же МПУ уже не кажется таким голословно размытым, как в допотопные времена Советского Союза, а это, между прочим, большое достижение. И... – соображая, чем бы ещё её приободрить, на секунду действительно ощущаю себя эдаким адвокатом дьявола, – и у вас есть дочь, Мария Сергеевна, а призывать женщин ещё очень долго не посмеют: как-никак, разруха Третьей мировой позади, и государство может позволить себе немного смягчить стратегию в отношении своих ове... в смысле своего народа. И, наверное, я не должен этого говорить, но скажу: есть надежда, и немалая, на то, что уже в скором времени вся эта ситуация изменится к лучшему.

Тут же жалею о сказанном. Вместо признательности за утешение эта странная женщина смотрит на меня как на сумасшедшего.

– Изменится к лучшему? В скором времени? Так вы что, их оправдываете?! Ну, знаете ли, от вас уж точно не ожидала...

– Я никого не оправдываю, Мария Сергеевна, просто объясняю как могу положение вещей. И почему, простите, вы не ожидали, что я буду рассуждать логически? – Пытаюсь быть терпеливым, но с каждой секундой это усилие даётся мне всё тяжелее.

– Но вы же... – Тут она поневоле смущается, и выглядит это по-своему трогательно: словно бесстрастную Мону Лизу вдруг застали врасплох во время переодевания. – Ведь все эти... экспонаты из последнего зала, которых... которые доставляют сюда на проверку, апгрейд и прочее, а затем проверяют на прочность якобы для блага всего человечества – скажите, неужто вас это нисколько не смущает и не трогает? – Она снова понижает голос, опасливо косясь на дверь. – Лёша думает, что это роботы или, по крайней мере, киборги, как его любимые Робокоп с Вертером, но ведь это не так! Скажите, я права?..

Уж не за этим ли она сюда пришла, мелькает в голове запоздалое понимание. Всякую симпатию к семейке словно ветром сдувает: что Дмитрий в принципе не способен держать язык за зубами – даром что деловой, казалось бы, серьёзный человек, что его недалёкая сентиментальная жена. Стоят друг друга, чёрт подери.

– Мария Сергеевна, вы ведь любите вашего сына, не так ли? Да или нет?

– Как вы можете спрашивать такое? – миндальные глаза выражают искреннее отвращение. – Я за него жизнь отдам!

– Ну зачем же так радикально? – раздражённо бросаю я, уже не в силах сдерживаться, от её глупости меня начинает потряхивать. – Пускай отдают другие – не за него, так за его сына, внука, правнука, если вас это утешит...

Она вдруг вскакивает со стула. Пальчики с аккуратно подстриженными и крашенными прозрачным лаком ногтями впиваются в мою ладонь.

– Выходит, всё правда! – выдыхает она, глядя мне в лицо с ужасом и как будто состраданием. – Дима мимоходом упомянул об этом ещё в прошлом месяце. Господи, я так боялась поверить!..

Сухо убираю её руку.

– Если это всё, что вы хотели сказать, Мария Сергеевна, то позвольте мы на этом и закончим, хорошо?

– Как скажете, Арчи, – несмотря на эти слова, она садится на прежнее место. – Извините меня, ради всего святого, – мне показалось, или в её аппетитных глазах блеснули слёзы? Да, показалось. – Я просто пытаюсь понять: неужели эта наверняка ужасно дорогостоящая и абсолютно антигуманная затея, о которой вскользь говорил мой муж как о чём-то не требующем обсуждения и в существовании которой я воочию убедилась сегодня, и есть та высшая форма гуманности, что может предложить человечеству прогресс?..

Началось!

Я устало пожимаю плечом, как бы сдаваясь под её не по-женски суровым напором.

– Буду с вами откровенен до конца, Мария Сергеевна, раз уж карты всё равно раскрылись: по сути, никакого прогресса-то и нет. Со времён Третьей мировой мы топчемся на месте, несмотря на всякие финтифлюшки вроде голограмм и светящихся пижамок, призванные пустить людям и всяким нелюдям пыль в глаза. И чтобы это понять, достаточно просто взглянуть на ржавые посудины, в которых наши бравые солдаты призваны бороздить космические просторы. Это же, я вам доложу, вообще ужас что такое! О массовой культуре промолчим: кажется, годов с девяностых прошлого века в этом мире не пишется и не снимается ничего нового, да и вся так называемая учёная интеллигенция словно вымерла.

Но уверяю, – прибавляю я с невольным злорадством в голосе, – это тоже очередная иллюзия, а ваш муж тому живое подтверждение! Ведь настоящим ядром жизни, как вы сами и сказали, всегда был и остаётся некий договор между людьми и государством. Сейчас он один, а лет через сто, возможно, будет и другой: более или менее выгодный, но он будет существовать, и исполнять его необходимо...

И к счастью, Мария, – эта как бы случайная оговорка даёт шанс уже мне ненароком прикоснуться к её безупречным, но таким хрупким пальчикам, – к счастью, ядерная энергия дарит людям не одни лишь смерть и разрушения: благодаря ей мы имеем не только Чернобыль и Третью мировую со всеми вытекающими, но и уникальную возможность склонить чашу весов в определённую сторону... так сказать, начать всё с чистого листа, создав новую, более сильную и ответственную расу, которая и примет на себя бремя третьего лица в этом пресловутом договоре – и как раз прототипы этих будущих спасителей рода людского вы могли видеть в последнем зале. Впрочем, наверняка Дмитрий Владимирович уже успел, – наружу едва не вырывается грубое слово «разболтать», но я вовремя спохватываюсь, – рассказать вам в общих чертах об их природе и назначении?

– Да, кажется, он упомянул об этом, – рассеянно кивает она, сверля стол невидящими глазами. – На первое я почти не обратила внимания, а вот второе меня, честно говоря, ввело в ступор...

– И очень зря, Мария Сергеевна! Наши руки чисты. Конечно, это не совсем роботы – те нам не по карману, да и мороки с ними в некоторых отношениях побольше будет – но, в общем-то, уже и не люди, а всего лишь их точные копии, появившиеся на свет в результате искусственных ядерных мини-вспышек – относительно дешёвых, кстати. Правда, мы, учёные то есть, всё же называем их Людьми солнца, так как полагаем, что своим примером бескорыстного самопожертвования – на столе подвыпившего хирурга, которому нужно размять руки перед настоящей операцией, в бою или, не дай бог, под пулей политического киллера – в общем, они помогут разуверившемся человечеству самому стать лучше и чище, зажгут в нём новую искру, так сказать.

Ну а я, – в моём голосе звучит бессознательная и довольно неприличная гордость, – как практически идеальный клон Арчибальда Уимса, внезапно умершего полгода назад партнёра вашего мужа, один из первых удачных результатов эксперимента. И так уж вышло, что именно мы с Дмитрием Владимировичем изо всех сил пытаемся поддерживать жизнеспособность этого ещё неясного для всех остальных будущего: тандем живого, небезукоризненного ума и искренней, полной самоотдачи во всём способен творить чудеса. Очень надеюсь, дорогая Мария Сергеевна, – мои неестественно горячие, словно и в самом деле ядерные пальцы мягко сжимают её холодную безответную ладонь, – что мы вас не разо...

Теперь уже она отдёргивает руку – с выражением брезгливого ужаса на лице.

– А вам с Димой не приходило в голову, что я, к примеру, не захочу торговать совестью моего ребёнка и его детей?! – на последнем слове её мягкий бархатистый голос срывается на фальцет: идеал с картины да Винчи оборачивается самой обычной разъярённой кошкой, всё ещё очень сексуальной, впрочем. – А если они сами не захотят, чтобы их спины прикрывали те, у кого нет другого выбора, пусть даже они – как, кстати, и вы сами, мистер Уимс – «всего-навсего клоны», а по сути, несчастные живые создания с выжженными эмоциями и без инстинкта самосохранения?..

– Не хочу расстраивать, но ни вас, ни вашего сына никто и не спрашивал, – я пожимаю плечами, на сей раз обоими. – Финансируемый государством секретный проект под кодовым названием «Люди солнца» уже давным-давно запущен. Осталось лишь подождать лет десять, и можно будет начать проверять наших подопытных не в тепличных лабораторных, а в реальных условиях. И кстати, – тут мой голос становится очень мягким, почти вкрадчивым, – не исключено, что та самая армия, которая грезится вам в ночных кошмарах, получит их в первую очередь, ведь наши потери в связи с, кхм, не очень дружелюбными условиями среды большинства осваиваемых планет вполне могут стать чрезмерными, и та самая атака клонов будет особенно кстати.

– Не иронизируйте, прошу! иначе я решу, что вам всё это нравится – или, что ещё хуже, просто-напросто всё равно. Милый Арчи, – её миндальные глаза снова подозрительно посверкивают; теперь в них совместились мольба и жалостливый упрёк, – бога ради, ответьте, ну неужели эта чёртова энергия звёзд выжгла из вас все человеческие чувства, которые были свойственны оригиналу, оставив лишь пустую оболочку?! Я не могу, нет, я отказываюсь в это верить.

Я так загипнотизирован видом красивой плачущей женщины (да-да, снова Джоконда, только из какой-то другой, параллельной реальности), что едва не начинаю как дурак заверять её в обратном. К счастью, случайный взгляд на парную фотографию, стоящую на рабочем столе – на ней мы с Дмитрием позируем возле Центра спустя около трёх месяцев после тайных похорон настоящего Арчи Уимса – заставляет меня вспомнить, пусть и с запозданием, о своём долге. Долге перед государством, людьми, партнёром и, что уж греха таить, перед ней тоже.

Ведь по задумке она не должна испытывать сострадание к подобным мне... вообще ничего не должна испытывать, кроме уважительного холодного интереса, опаски – ну и, быть может...

Не «может», не выдумывай, тут же обрываю я непрошенный и совершенно неуместный сбой разума, который сентиментальные идиоты прозвали голосом сердца. Временами ловлю себя на мысли, что гасить эти редчайшие и на удивление болезненные эмоциональные сбои, напоминающие припадки, мне, скорее всего, сложнее, чем обычному человеку. Интересно, а что произойдёт, если они вдруг участятся? Надо бы пройти перепроверку в Центре.

Итак, рассуждаем логически. Говорить совсем уж напрямую негуманно (да и не слишком приятно в данном случае), а врать – опасно. Всё же она не дура, да и пресловутую женскую интуицию недооценивать нельзя. Что же предпринять? В итоге решаюсь пойти на своеобразный компромисс.

– Уж простите за прямоту, Мария Сергеевна, но ведь я – всего-навсего пробник, несовершенный экземпляр...

– Не смейте себя так называть, слышите?!

– Ну хорошо, – поневоле чувствую себя смущённым, хоть это и глупо: я знаю, что эта самохарактеристика ничуть не уничижительна, а просто-напросто объективна. – Видите ли, до меня почти все подопытные...

– Умирали? – она бледнеет.

– Да вы настоящая радикалка, – вымученно усмехаюсь. – Нет, конечно: либо просто облучались, либо самую малость видоизменяли обличие, в зависимости от особенностей организма оригинала. Сохранить им жизнь и рассудок в основном удавалось, однако все дальнейшие попытки наверняка стали бы для них фатальными. С ними порядок, не волнуйтесь, – говорю я быстро и намеренно туманно, видя, что она уже намеревается задать очередной неудобный вопрос. – На произвол судьбы их не бросили... Так вот, в моём случае учёные решили, так сказать, немного умерить свой пыл и попробовать не создавать по-настоящему мощную вспышку, как делали ранее. Дмитрий Владимирович, кстати, лично просил об этом: видимо, он и вправду был дружен с моим предшественником и искренне хотел, чтобы со мной уж точно всё получилось.

– Полагаю, вы ему за это невероятно признательны? – интересуется она насмешливо-сдержанно.

– Конечно. Если бы не он, кто знает, разговаривали бы мы с вами сейчас? – вряд ли она уловила скрытый намёк в этом риторическом вопросе. – Итак, на сей раз мощность была выбрана самая подходящая: не слишком маленькая, чтобы эксперимент не оказался в мёртвой точке, но и не слишком большая, чтобы не переборщить, как было до этого. И результат… ну, тоже вышел компромиссным: не потрясающим и не ужасным, а именно что золотая середина.

– Не понимаю, что вы имеете в виду?

– А то, – отзываюсь с плохо скрываемым раздражением, – что, как вы сами же выразились, выжечь из меня некоторые вполне себе эгоистичные эмоции вспышке не удалось.

Её реакция на это горькое признание предсказуема и вместе с тем неожиданна бурной силой своего изъявления: она вся так и расцветает, будто белоснежный цветок кактуса на моём рабочем столе.

– Это же замечательно! Вот видите, Арчи: вы и сами признаёте...

– Признаю, – возражаю я сухим тоном, отчего её улыбка медленно вянет. – Именно поэтому я и сижу здесь, на тёплом местечке и в полной безопасности, вместо того чтобы исполнять своё прямое предназначение. Иными словами, нечему тут радоваться, Мария Сергеевна.

– То есть вам не нравится здесь работать? – она выглядит непритворно шокированной. – Побойтесь бога, большинство людей, живущих в нищете, отдали бы часть тела, лишь бы оказаться на вашем месте!

Так и знал, что она не поймёт. Но всё равно обидно как-то.

– Вот именно, что людей – я же ни рыба ни мясо, нуль без палочки, говоря прямо. Но, несмотря на это, я всё же постараюсь исполнить возложенную на меня обязанность: мы с коллегой сделаем всё, – против воли произношу эти слова торжественно, как присягу, глядя ей в глаза, – чтобы вам и вашим будущим внукам спалось спокойнее.

– Этой ночью я вряд ли вообще усну, – возражает она, поднимаясь со стула так тяжело и неуверенно, словно в чашку был налит не бергамотовый чай, а виски. – И как сам Дима умудряется закрывать глаза после такого, неужели он не боится?..

– Чего же? Гнева божьего? – криво усмехаюсь. Мы оба уже стоим у двери: остаётся лишь повернуть ручку, и весь этот непростой и, в сущности, опасный разговор останется позади вместе с ней и её восхитительными миндальными глазами. – Ведь Дмитрий Владимирович атеист, сами знаете. Или вы имеете в виду вероятность восстания наших недо-репликантов^[1]? Ну, уж на этот счёт волноваться вряд ли стоит: если нас чему и научили старые фильмы и книги о конце времён, так это тому, что пытаться использовать совершенные компьютеры и богоподобных андроидов в своих корыстных целях – себе дороже. К тому же они неминуемо выделятся в толпе и раскроют свою сущность раньше положенного времени, а это тоже нежелательно: сейчас в ходу коммунистические идеалы равенства и братства, сами понимаете.

Эти же клоны, – тут пальцы моей левой руки, к счастью, засунутой в карман, бессознательно сжимаются в кулак, – пусть и посильнее многих благодаря живущим в их клетках ядерным частицам, но всё же по природе своей неспособны совершить что-то превышающее человеческие возможности – и это касается как физической, так и моральной стороны вопроса. К слову, об их моральных данных, характерах и прочем: естественно, мы не берём ДНК от кого попало. Уверяю вас, Мария Сергеевна, отбор кандидатов очень тщательный и проводится в обстановке строжайшей секретности, как и дальнейшее воспитание подопытных...

– А нет ли опасения, что тайна выплывет наружу, как это происходит рано или поздно со всеми секретами? – с этими словами она кладёт свою бледную изящную ладонь на ручку двери и не поворачивает её: она также не спешит расставаться, но, увы, по другой причине. В её вопрошающем взгляде странным образом переплелись насмешка, любопытство, невольный страх, жалость – и главное, непонятно, какое чувство сейчас главенствует. Нет, что ни говори, а всё же она настоящая женщина, пусть и напоминает идеал, созданный великим Леонардо! Жаль, что это наверняка наша последняя встреча...

– Ну, когда-нибудь, разумеется, выплывет, – соглашаюсь вежливо, – но поверьте: ни я, ни вы не будем к этому причастны.

Уголки её тонких розовых губ слегка дёргаются.

– Это такой прозрачный намёк, а точнее угроза, чтобы я держала себя в руках и помалкивала в тряпочку обо всём, что здесь услышала? Ох, Арчи, предыдущая ваша версия не позволила бы себе грубить даме...

Мне становится смешно и немного жаль эту смелую и, в сущности, идеалистически настроенную женщину. И чем, интересно, Дмитрий её так прельстил, что она согласилась выйти за него, да ещё и родила ему двух детей?

Дети... Хорошо, что это геморройное счастье мне в любом случае не грозит, в отличие от самого геморроя. Но об этих двух вещах ей уж точно знать необязательно.

– Мария Сергеевна, вы слишком плохо и одновременно слишком хорошо думаете о людях, и в этом ваша беда. Но неужто, – намеренно гипнотизирую её пронизывающим насквозь взглядом, не давая уйти и прервать нашу странную связь на самом интересном месте, – неужто вы и вправду рассчитываете, что это сдирание покровов произведёт в обществе взрыв, аналогичный ядерному? Это в мире, где населения осталась дай бог одна треть от прежнего числа, где половина здоровых мужчин от двадцати четырёх до тридцати восьми лет никогда не увидит своих подросших детей, где враг в буквальном смысле утратил человеческое лицо, превратившись в персонажа из романа какого-нибудь Герберта на пару с Уэллсом?!^[2].. Нет, вы и в самом деле думаете, что нынешнее человечество всерьёз может задеть борьба за права каких-то там клонов, которые сами же в этой борьбе в принципе не заинтересованы?

Вы ведь не дура, – подытоживаю я, усмехаясь с нарочито циничной грубостью и визуально ощупывая её всю с головы до ног, – и должны понимать, что это невозможно!

– Ваши сарказмы действительно способны рассказать многое о качествах нового человека, мистер Уимс, – её всю трясёт от омерзения и гнева – чувств, которых я, собственно, и хотел от неё добиться, – а теперь позвольте мне наконец открыть эту дверь и убраться ко всем чертям...

Действительно, как будто это я её тут запер и держу в заложниках!

– А мужа ждать не будете, Мария Сергеевна, он ведь приедет совсем скоро, – на этот раз она не удостаивает мой сарказм ответом, за что я ей почти признателен.

Уже через пять секунд мы снова оказываемся в коридоре ожидания.

– Лёша? – в её миндальных глазах мелькает сперва растерянность, а затем и беспокойство, близкое к панике. Никакого школьника на стуле у стены не наблюдается – как и рюкзака с зелёной морщинистой головой мастера Йоды на переднем кармане. – Лё-ёша-а! Господи, сказала же ждать здесь, так куда он намылился...

– Мальчишки они такие, не могут долго на одном месте сидеть, – изрекаю я очевидное с невольным внутренним торжеством: типичная молодая мать, учит других жизни, а сама за собственным ребёнком уследить не способна. – Никуда не уходите, сейчас доставлю вашего пилигрима в целости.

Исчезая в одной из дверей коридора, не вижу смысла говорить ей, что не подозреваю, а прямо-таки убеждён в том, что точно знаю, куда, по её словам, намылился мелкий засранец.

***

– Алексей? – На всякий случай называю его полным именем: может, хоть так откликнется. – Ау, парень?

Так и знал. В последнем зале завис, любуется.

– Вот ты где! Пошли скорей, тебя мать ищет.

Лишь после третьего оклика он поворачивает голову и устремляет на меня свои нахальные тёмно-серые глаза. Ещё недооформленный, но уже с явными признаками властной воли подбородок выдвинут; вихры мышиного оттенка мягко переливаются в светло-оранжевом освещении зала. Дмитрий в детстве, понимаю я внезапно. Эта мысль пробуждает во мне смешанные чувства.

– Так ты, значит, не робот...

– ?

– И они тоже, – он с разочарованным видом кивает на огромную прямоугольную завесу из пуленепробиваемого стекла в центре. За ним два новеньких клона, парень и девушка в синих кепках и белоснежных как зубы негра блузках, пробуют играть в мини-гольф на искусственной лужайке. Молодая женщина, видимо, побеждает, отчего её личико выражает нечто вроде мягкого кокетства, на лице же юноши читается абсолютная сосредоточенность. Надо бы отправить Киру в Центр на перепроверку: бедняжка расстроится, но что поделаешь, я тут ни при чём.

– Блин, вот же облом!..

– Ты подслушивал, – я не спрашиваю, а утверждаю.

– Иногда, – кивает Алик-Лёша с нахальным простодушием. – Ты только ей не говори, ладно?

– Сперва дай честное слово, что не будешь трепаться со своими школьными дружками обо всём, что здесь видел и слышал, – моя просьба не менее ребяческая, чем последние слова мальчишки, но в голове уже созрел план. Вероятность, что сработает, велика, учитывая немудрёную детскую психологию – процентов восемьдесят – девяносто. Вполне достаточно, я считаю.

– А чё ещё делать-то? – отвечает тот с вызовом, впрочем, вид у него слегка пристыженный. – Они ж думают, что папа пытается создать супер-киборга или что-то в таком духе, и будет странно, если я вдруг резко перестану об этом говорить...

– Так ври дальше. Если хочешь, могу взамен дать несколько дельных советов насчёт того, что говорить и как при этом не выглядеть идиотом в глазах других. Слово мужчины.

Он недоверчиво смотрит на меня:

– Ты это серьёзно?..

– К шуткам не расположен, – отвечаю я с нарочитым нетерпением, рассчитывая, что парень достаточно туповат (или, напротив, сообразителен), чтобы принять эти слова к сведению. – Так по рукам?

– Угу, – он нехотя, но без опаски протягивает в ответ свою тёмно-розовую, как бы румяную ладонь с обгрызенными ногтями. Невольно вздрагивает от моего прикосновения, даже морщится.

– Тебе, наверное, и кошки погладиться не даются, пальцы как горчичники, блин...

– Поэтому у меня и нет кошек, – замечаю резонно. – Всё, пошли уже, мать с ума сходит.

– А совет? Ты же обещал.

– По пути... Сам пойдёшь или отвести за руку, как маленького?

Такая перспектива парнишку явно не устраивает.

– Ну пошли, – бурчит он и, бросив ленивый прощальный взгляд в сторону «игроков», плетётся за мной как побитый щенок.

Мария ждёт в коридоре, нервно скрестив руки на груди.

– Что вы так долго, смерти моей хотите? – она ловит смущённо ухмыляющегося сынишку как мяч и устремляет напряжённый взгляд на меня. «Он в курсе?» – вопрошают крепко сжатые губы новоиспечённой Моны Лизы.

Отрицательно мотаю головой, убеждённый, что пацан будет помалкивать: обратное ему и невыгодно, и как-то неудобно после тех ценных советов, что я дал. Думаю, уже очень скоро он забудет этот вечер, как через неделю-другую мальчишки его возраста начисто забывают причину, по которой они расшибли колено или схлопотали плохую отметку – так уж устроена их память... если, конечно, кто-то «случайно» не напоминает им об этой самой причине.

– Дмитрий Владимирович будет здесь минут через двадцать, – говорю как бы ненароком, касаясь крошечного серебряного циферблата на левой руке. – Может, вы всё-таки дождётесь его и сами ему всё передадите?

Несколько секунд она колеблется, не зная, что ответить, и ища (справедливо) скрытый намёк или предупреждение в этих словах.

– Мам, ну давай дождёмся! Не хочу пешком, – честно признаётся сын в своей любви к отцовскому «Лексусу».

Она смотрит на меня растерянно, чуть ли не с отчаянием, и во мне вдруг просыпается глубокая болезненная жалость: я чувствую, что приступ грозит повториться снова, но мне плевать. Мне хочется задать ей один-единственный вопрос, невзирая на лежащую между нами пропасть, частично созданную мной самим, невзирая на долг, невзирая ни на что. Мария, вы счастливы? Ответьте, вам правда нужен этот мужчина, а вы в самом деле нужны ему? Неужели ребёнок и тяга к достойной жизни – единственное, что связывает вас двоих? Ведь вы не любите, и сегодня нарочно искали повод, чтобы его возненавидеть. Скажите правду сейчас, в его присутствии, глядя в лицо, и тогда...

Не знаю, какую именно «правду» я хотел бы от неё услышать, и тем более не имею понятия, что будет «тогда» – понятное дело, ничего хорошего для нас обоих, для мальчика, Дмитрия, для всего нашего эксперимента, но в эту секунду мне правда наплевать.

– Пожалуй, мы постоим у входа, – она отворачивается, как бы устыдившись секундной слабости. – Дождёмся папу, поедем с ним домой, и всё снова будет как прежде… – последние слова адресованы явно не сыну и даже не мне, а как будто себе самой.

– Уверены? – моё сочувствие совершенно искреннее, но она, по-видимому, так не думает.

– До свидания, Арчи, приятно было снова встретиться, – оскорбительно сдержанная интонация её слегка дрожащего голоса пробирает почище виски со льдом.

– Как и мне. До встречи, Мария... Сергеевна. Ну пока, – я механически улыбаюсь мальчишке. – Рад знакомству.

– Пока, – он тоже ухмыляется и внезапно подмигивает. – А всё же роботы крутые!..

– Куртку застегнул? Кепку надел? Тогда вперёд и с песней. – Мария довольно резко дёргает его за руку и, не оборачиваясь, идёт к выходу. Тот удивлён такому обращению с собой, но всё же подчиняется. Перед самой дверью он на мгновение оглядывается и показывает большой палец своей румяной рукой, я же в ответ соединяю большой с указательным, как бы говоря: «всё о'кей, наш договор в силе».

Уже через десять минут слышится гул подъезжающей машины. «ПА-А-АП!» – Лёшин визг перекрывает этот звук, как и голос Дмитрия. Я наблюдаю из окна, как мать загоняет сына на заднее кресло, а сама садится рядом с мужем. Головы она ни разу не поднимает, хотя, скорее всего, догадывается, что я наблюдаю сверху. В душе она уже постановила, что не желает больше видеть и меня, и это приземистое, растянутое как блин серебристо-чёрное здание, носящее гордое название «Научный исследовательский центр».

***

Дмитрий часто шутит: мол, до войны здесь был магазин нижнего белья, и никакой это не силуэт от очков под надписью, а самый обычный бюстгальтер. Я, правда, не вижу в этом ничего забавного, что почему-то выводит его из себя: «Да иди ты знаешь куда, ответственный учёный. М-да, а я думал, прежний Арчи был засранцем, да он просто ангел в сравнении с тобой!»

Видимо, я всё же начинаю соответствовать его бессознательному желанию, раз отдельные неприятные черты Уимса № 1 понемногу проглядывают из глаз новой, искусственно созданной личности. Ведь чем ещё славился тот человек, помимо таких, безусловно, потенциально полезных черт, как харизма, бесстрашие, пусть и на грани идиотии, и при этом умение договариваться? Да вроде как бессмысленной любовью к классической живописи («Джоконда», чтоб её) и чужим бабам... а ещё пошлым цинизмом и длинным языком – языком, который собственный партнёр навечно укоротил шесть месяцев назад в разгаре «научной» пьянки, где отмечалось очередное необязательное открытие типа полупрозрачной палатки, впускающей внутрь лишь по отпечаткам пальцев.

Правду о случившемся, разумеется, нигде не написали; вина за неосторожное убийство ценного учёного, заколотого в сердце самым обычным ножом, с удивительным единодушием была скинута на одного бедолагу – не помню, как его звали – который оказался на той вечеринке совершенно случайно: он был в полном неадеквате после смешивания всех возможных коктейлей и вроде как, к своему несчастью, ранее успел больно отдавить Дмитрию ногу. Не правда ли, замечательный ироничный поворот сюжета, как раз в стиле старины Арчи Уимса. Дмитрий, по-видимому, размышлял схожим образом, когда рассказывал всё без утайки его точной копии в припадке откровенности, которые с ним случались время от времени – или же он просто не счёл моё скромное мнение о случившемся с Уимсом № 1 несчастье хоть сколько-нибудь значимой угрозой для своих престижа и безопасности? Тоже вероятно.

Не успевает машина вместе с находящейся в ней троицей чужих друг для друга людей, обозначенных в документах как семья Субботиных, и тяжёлым запахом эвкалиптовых духов Марии Сергеевны исчезнуть за углом, а я уже осознаю в полной мере, сколько дерьма натворил живущий внутри меня Уимс-человек. А именно: чуть ли не с гордостью растрепал всё, что следовало хранить в строгом секрете, первой же встреченной на жизненном пути смазливой женщине – раз, своими неосторожными словами едва не расстроил их с Дмитрием брак – два, двумя предыдущими пунктами поставил под угрозу целую общественную систему, которую должен оберегать – три. И всё это, напомню, за один лишь вечер!

«С другой стороны, – угодливо нашёптывает пресловутый голос сердца, который я с радостью придушил бы, если б мог, – она ведь никому не проболтается. Я, кажется, всё для этого сделал. А даже если и скажет, это и в самом деле ничего не изменит: процесс давно запущен, и его не остановить никакими истериками правозащитников и экзальтированных дамочек. Пацан тем более не проблема, да и семья всё ещё вместе, несмотря ни на что. Конечно, лёгкий порыв ветерка – и она развалится как карточный домик, но это, пожалуй, и к лучшему. Для Дмитрия, для Алика-Лёши, для неё, для...».

Правильно, идиот: усиливай сбои и дальше! Будь слабаком, это ведь так по-людски... бессмысленно и безответственно. «Горячие руки и ледяная голова», как же! Никакой ты не ядерный, а самый обычный человечек. Даже нет, не человек, а дерьмовый пробник, нуль без палочки, – безжалостно констатирует мозг, отчего мне – мне настоящему – становится уже действительно хреново.

Накормив равнодушную совесть порцией самобичевания, я наконец отхожу от окна. Нарочито медленно шагаю обратно, в сторону кабинета: кроме меня, дежурить некому. Проходя по коридору, чувствую, как дёргается правый глаз, а в уголках губ вдруг начинает жечь – сухо, безнадёжно, будто там укрылось маленькое солнце. Какого дьявола?!

И тут я понимаю, а точнее, припоминаю.

Кажется, Уимс-человек доставал свою зажигалку, стоило ему начать волноваться. Или испытывать отчаянную, безнадёжную злость. Или зависть... В общем, всё то, что чувствуют нормальные люди.

Тут я жалею, что желание совершить суицид (само собой, без жертвенной мотивации) слишком эгоистично и малодушно, чтобы мой мозг был способен отнестись к нему как к чему-то серьёзному. А курение, как известно, одна из разновидностей медленного самоубийства.

А может, всё же стоит попытаться? Ну, чисто из научного интереса.

Подойдя к столу партнёра, достаю из нижнего ящика пачку «Fantom» и серебряную зажигалку. Дмитрий сам не раз предлагал мне затянуться, так что воровством это считаться не будет ни при каком раскладе. Щелчок, и рядом с искровым колёсиком загорается пламя – трогательное и прекрасное, настоящий Прометеев огонь. Прищурив один глаз (он всегда так делает), подношу сигарету сперва к огню, а затем и ко рту. Медленно вдыхаю ядовитый туман цвета солдатской униформы. Униформы будущего рядового Алексея Дмитриевича Субботина, а ныне – одиннадцатилетнего любителя роботов Алика, обаятельного лгунишки и маминого сынка; думаю, она очень подойдёт к отцовским тёмно-серым глазам.

...Отвратительная гадость эти сигареты, но губы сами собой растягиваются в обязательной удовлетворённой улыбке. Похоже, старина Арчи Уимс, пошлый любитель курева и хорошеньких женщин, снова на коне, несмотря на все мои старания упрятать его поглубже!

В очередной раз по-мазохистски затягиваюсь и достаю «JackDaniel`s» из того же ящика. После четвёртого глотка отдёргиваю жалюзи и заставляю себя взглянуть на заходящее солнце. Старое доброе солнце! ты всегда помогало мне вовремя вспомнить, кто я есть на самом деле. Но не в этот раз. Слава богу, не в этот раз.

Делаю ещё глоток, а затем и ещё. Крошечная жёлто-розовая звезда снисходительно ухмыляется сквозь жалюзи своей Джокондовской, шлюховатой ухмылочкой всепобеждающей природы. Невольно опускаю глаза, на автомате открываю верхний ящик и...

Ба, а не этим ли ножиком для разрезания бумаги меня невзначай пырнул ублюдок Субботин полгода назад?! Что-то подсказывает, что да, именно этим. Надо бы сообщить об этом Машеньке – пусть знает, какого дьявола пригрела на груди. Своей сахарной аппетитной грудке, м-м-м...

Ну, вот я и очеловечился. Теперь довольны, дорогая Мария Сергеевна?

Лично я – безумно.

[2] Игра слов: Арчи объединяет в единое целое имена и фамилии сразу двух культовых писателей-фантастов XX века – Герберта Уэллса («Машина времени», «Человек-невидимка», «Остров доктора Моро») и Фрэнка Герберта (вселенная «Дюны»).