Блинчики

Элен не планировала сюда возвращаться.

Никогда.

Но вот она стоит на пороге с пакетом продуктов в руках, и смотрит на лестницу, ведущую на второй этаж. Дом в лесу встречает её привычной тишиной – только ветер шумит за окнами и где-то тикают часы. Семь лет она входила в эту дверь как телохранитель. Семь лет считала шаги от комнаты до комнаты, проверяла углы, слушала дыхание дома. А сейчас ей хочется развернуться и уйти. Хлопнуть дверью так, чтобы стены задрожали.

– Ты будешь стоять там или пройдёшь наконец? – голос доносится из гостиной, хриплый и с привычной насмешкой.

Элен заходит.

Ничего не изменилось. Слева – кухня, светлая, с большим деревянным столом, за которым она столько раз пила кофе в три часа ночи, потому что он не спал. Справа – гостиная с двумя большими диванами, обитыми тёмно-синей тканью, и креслом у камина. В этом кресле он сидит сейчас.

Дэниэль выглядит хуже, чем она ожидала. Осунувшийся, бледный, укутанный в плед, несмотря на то, что в доме тепло. Трость прислонена к подлокотнику – значит, сегодня хреновый день. Она помнит эту трость. Помнит, как впервые увидела его с ней, и как он злился, если кто-то предлагал помощь. Рядом на столике дымится чашка. Чай, а не коньяк – машинально отмечает она. Значит Джейден постарался.

– Ты похудела, – говорит он, не здороваясь.

– Ты тоже, – отвечает она, и ставит пакет на кухонный стол. – Только у тебя это называется «обострение», а у меня – «декрет».

Дэниэль усмехается одними уголками губ. Вблизи видно, как он изменился – под глазами тени, скулы заострились. Но взгляд всё тот же: цепкий, насмешливый, будто он видит её насквозь. Раньше это заставляло сердце биться чаще. Сейчас – просто бесит.

– Джейден сказал, тебе нужна помощь с готовкой, – Элен разбирает продукты, не глядя на него. Мука, яйца, молоко. – Я думала, он сам всё умеет.

– Умеет. – Дэниэль смотрит в окно на лес. – Но он сегодня уехал в город. А я... – пауза, – ...обещал, что поем.

Элен замирает с пачкой муки в руках.

– Ты не ешь?

– Ем. Просто... – он кривится, подбирая слово, – ...не хочется.

Она собирается сказать что-то резкое: что это не её проблемы, что она вообще пришла только потому, что Джейден позвонил и попросил, а отказать ему она не может, потому что он единственный нормальный человек во всей этой истории. Вместо этого она слышит собственный голос:

– Я принесла продукты. Буду печь блины.

Дэниэль замирает. Медленно поворачивает голову и смотрит на неё так, словно не расслышал.

– Что?

– Блинчики. – Элен ставит молоко на стол. – Ты их любишь.

Тишина становится такой плотной, что можно резать ножом. Дэниэль смотрит на неё долго, слишком долго, и в его глазах что-то неуловимо меняется – будто она только что пнула его в самое больное место. Или же подарила целую луну. Он ещё пока не понял.

– Зачем?

– Джейден попросил накормить тебя нормально. – Элен разбивает яйца в миску. – А ты блинчики всегда ел. Даже в те дни, когда от всего остального отказывался.

Она не добавляет: «Я помню, потому что семь лет запоминала всё, что ты любишь, ненавидя себя за это».

Дэниэль молчит. Смотрит на её руки, которые мешают тесто – размеренно, привычно, как делали это тысячи раз.

– Матушка пекла мне блины, – говорит он вдруг. Голос тихий, почти без интонаций. – Когда я был маленьким. Это единственное... – он запинается, – ...единственное хорошее, что у меня было в детстве.

Элен продолжает мешать тесто.

– Ты рассказывал. – Она добавляет ваниль. – Много раз.

Дэниэль сглатывает. В гостиной трещит камин, за окнами шумит лес. Он снова смотрит в окно, и в профиль видно, как подрагивают его ресницы.

– После неё никто не мог испечь такие же, – говорит он. – Пока не появилась ты.

Рука Элен замирает на секунду. Потом продолжает мешать.

– Я просто делала свою работу.

– Семь лет, – тихо говорит Дэниэль. – Семь лет ты пекла их каждую неделю. Потому что я просил. Потому что это было единственное, что делало меня добрее.

Элен молчит, глядя в миску. Тесто получилось идеальным – как всегда. Семь лет она доводила его до совершенства, каждую неделю, каждые чёртовы выходные, когда он в очередной раз не мог есть ничего другого. Она думала тогда, что это забота. Что это то самое чувство, которое называется любовью. Теперь она знает: это была ловушка.

– Я не вынуждал тебя оставаться, – говорит Дэниэль, будто прочитав её мысли. – Ты сама не уходила.

– У меня не было выбора. – Элен ставит сковороду на огонь. – Ты платил. Я делала. И всё.

– Не всё, – тихо говорит он. – Ты знаешь, что не всё.

Элен резко оборачивается. Сковорода в её руке замирает в сантиметре от плиты.

– Что ты хочешь услышать, Дэниэль? – Голос звенит, хотя она пытается его контролировать. – Что я была влюблена в тебя? Была. Думала, что это любовь. А потом я ушла и поняла, что это было... – она запинается, подбирая слово, – ...рабство. Ты даже не представляешь, каково это – однажды проснуться и понять, что семь лет ты не жила. Ты просто существовала, выполняя чужие приказы и пытаясь заслужить чужое одобрение.

Дэниэль молчит. Поглядывает на неё снизу вверх, и в его глазах нет привычной насмешки. Только усталость и что-то, чему она отказывается давать название. Элен смотрит на огонь и не знает, что сказать. Семь лет она мечтала услышать извинения. Семь лет ненавидела его за то, что он ничего не понимает. А теперь..

– Я не извиняюсь, уже поздно. – Дэниэль поднимает на неё глаза. – Просто хочу сказать, что понимаю тебя. И что... – он морщится, подбирая слова, – ...рад, что ты смогла уйти.

Элен смотрит на него долгую секунду. Потом молча возвращается к плите. Первый блин выходит комом.

– Чёрт, – бормочет она, соскабливая его со сковороды.

– У матушки тоже первый всегда не получался, – неожиданно говорит Дэниэль. Голос усталый, но в нём проскальзывает что-то тёплое. – Она говорила, что это для домового.

– У тебя есть домовой?

– Только Джейден. Но он не ест блины.

Элен не хочет улыбаться. Честно пытается сдержаться. Но проклятая привычка к его дурацким шуткам оказывается сильнее – уголки губ предательски ползут вверх.

– Дурак, – бросает она, переворачивая следующий блин.

– Знаю, – легко соглашается он.

Она печёт блины, а он сидит в гостиной и смотрит. Иногда подсказывает, где лежат тарелки или масло. Иногда просто молчит. К тому моменту, когда стопка блинов вырастает до приличных размеров, Дэниэль неожиданно поднимается с кресла.

– Слушай, – говорит он, подходя к кухонному островку. – Матео сказал, когда заберёт тебя?

– Через пару часов.

– Ага. – Он мнётся, что для него совершенно нехарактерно. – Может, прогуляемся? Тут тропа к реке есть. Я иногда хожу, когда... ну, когда могу.

Элен поднимает бровь.

– Ты предлагаешь мне прогулку? С тобой?

– Я предлагаю тебе не торчать на кухне два часа. – Он пожимает плечами, отводя взгляд. – Теперь сможешь убежать, если захочешь.

Она смотрит на него. На его грустное лицо, на плечи, которые он чуть сутулит, на руки, которые убрал в карманы, будто не знает, куда их деть. Он не улыбается своей наглой улыбкой. Не язвит. Просто стоит и ждёт ответа, глядя куда-то в сторону.

Элен выключает плиту, вытирает руки.

– Ладно, – говорит она. – Только недолго.

Лес встречает их тишиной. Дэниэль идёт медленно – чувствуется, что каждый шаг даётся ему нелегко, но он старается скрыть это. Он вообще никогда не показывал, если ему больно.

Элен идёт рядом, специально не ускоряя шаг. Сначала молчат. Просто идут по тропе, слушая, как под ногами хрустит мелкий гравий и где-то в вышине шумят сосны.

– Ты знаешь, – говорит наконец Дэниэль, глядя вниз, – я тут иногда думаю... Раньше мы часто так ходили. Только не по лесу, а по городу. Ты сзади, я впереди. И я даже не оборачивался.

– Работа такая.

– Работа. – Он кивает. – А теперь вот идём рядом. Странно.

Элен не отвечает. Смотрит на тропу впереди.

– У вас там как вообще? – спрашивает Дэниэль осторожно. – В смысле, на личном. Джейден рассказывает, но всегда только хорошее.

– Нормально, – говорит Элен. – Дом, дети, работа.

– Из Матео хороший отец?

– Вполне.

Дэниэль кивает, принимая ответ. Не лезет с расспросами, не пытается вытянуть больше.

– А ты? – спрашивает Элен, "для галочки". – Чем занимаешься, кроме того, что работаешь?

– Читаю в основном. – Он усмехается уголком губ. – Джей таскает книги из библиотеки. Говорит, мне полезно. И ещё... – он замолкает, будто решая, говорить или нет. – Я пытался готовить. Недавно. Суп сварил.

– Получилось?

– Не отравились. – Он улыбается – коротко, почти стеснительно. – Джейден сказал, съедобно. Это высшая похвала, он врать не умеет.

Элен фыркает, но не комментирует.

Тропа выводит к реке. Дэниэль останавливается у воды, смотрит на течение. Элен встаёт рядом, засунув руки в карманы куртки.

– Красиво здесь, – говорит она.

– Ага. – Он мнётся, потом тихо добавляет: – Мы с Матео когда-то сюда ходили. Рыбачили. Дурака валяли.

Элен молчит. Смотрит на воду.

– Давно это было, – продолжает Дэниэль. – До всего. Когда ещё можно было просто... ну, ты помнишь.

– Помню.

Она помнит. Помнит те редкие вечера, когда они собирались вчетвером – она, Дэниэль, Джейден и Матео. Помнит, как приезжала сюда с ночёвкой, потому что он просил остаться, а она была рада. Помнит, как Матео жарил мясо на открытом воздухе, а Джейден смеялся над их дурацкими шутками. Помнит, как Дэниэль тогда смотрел на всех – почти спокойно, почти счастливо.

– Я скучаю по тем временам, – тихо говорит Дэн. – Не потому что мне тогда было хорошо. Мне редко бывает хорошо. А потому что... – он снова запинается, подбирает слова, – ...можно было не думать, что всё развалится.

– Всё развалилось.

– Знаю. – Он смотрит на неё. – И уже не соберёшь. Я понимаю. Просто... иногда думаю, как было бы, если бы я тогда по-другому. Не знаю. Сделал что-то иначе.

Элен молчит долго. Потом говорит:

– Я тоже думаю.

– О чём?

– О том же. – Она подбирает камень, кидает в воду. – Если бы я раньше поняла. Если бы ушла не через семь лет, а через два. Если бы... — она замолкает.

Дэниэль кивает. Не оправдывается, не объясняет. Просто стоит рядом и смотрит на реку.

– Как думаешь, – спрашивает он осторожно, – мы могли бы когда-нибудь... ну, не знаю. Собраться? Вчетвером? Как раньше?

Элен долго молчит. Потом качает головой.

– Почему?

– Потому что как раньше уже не будет. – Она поворачивается к нему. – Ты ненавидишь Матео. Ему тошно от тебя. Я тебя ненавижу. Джейден между нами разрывается. Как раньше не будет, Дэниэль. Никогда.

Он смотрит на неё. В его глазах – усталость и странное спокойствие.

– Я не ненавижу Матео, – тихо говорит он. – Я... я не знаю, что к нему чувствую. Но не ненависть.

– Ему легче от этого не станет.

– Знаю. – Он отводит взгляд. – Я вообще мало что могу сделать, чтобы кому-то стало легче. Только не делать хуже. Стараюсь хотя бы это.

Элен смотрит на него. На его профиль, на линию плеч, на руки, которые он сжимает в карманах. Тот же человек. Только совершенно другой.

– Ты изменился, – говорит она.

– Пришлось.

– Из-за Джейдена?

– Из-за всего. – Он пожимает плечами. – Из-за того, что чуть не потерял его. Из-за того, что потерял вас. Из-за того, что остался один и понял, что больше так не могу.

Она кивает. Смотрит на реку.

– Холодает, – говорит она. – Пошли назад.

Они разворачиваются и идут обратно – медленно, в тишине, которая уже не давит, а просто существует. Лес шумит над головой, под ногами хрустит песок.

У дома Элен останавливается на крыльце.

– Ты зайдёшь? – спрашивает Дэниэль. – Хотя бы на чай.

– Матео скоро приедет.

– Успеешь.

Она смотрит на него. Потом заходит в дом. На кухне тепло. Элен заваривает свежий чай, ставит перед Дэниэлем тарелку с блинами. Он ест молча, она смотрит в окно на темнеющий лес.

– Спасибо, – говорит Дэниэль, когда доедает.

– Не за что.

– Нет, правда. – Он смотрит на неё. – За сегодня. За прогулку. За разговор.

– Это просто чай и блины.

– Ты знаешь, что нет.

Она молчит. Потом встаёт, моет чашку в раковине.

– Я рада, что ты... – она замолкает, подбирая слова. – Что ты стараешься. Правда.

Дэниэль кивает. Не просит большего, не ждёт.

За окном раздаётся сигнал машины. Элен берёт куртку, идёт к двери. В прихожей останавливается, оборачивается, но молчит.

Машина увозит её в город. Дэниэль стоит на крыльце, смотрит вслед. Рядом с ним – трость, которую он так и не взял на прогулку. Нога почти не болит. Просто страшно идти без опоры.

Но он учится.