Нектар забвения

-4 балла за превышение объема. Администрация

Аркадий Петрович Воронов, доктор биологических наук, всю жизнь считал себя неудачником. В свои пятьдесят шесть лет он заведовал кафедрой энтомологии в заштатном институте, писал статьи, которые читали три с половиной человека, и посвятил жизнь существу, которое ненавидел весь мир, – москиту. Он знал о них всё. Но знания не приносили денег.

Тот вечер ничем не отличался от сотен других. Лаборатория пахла формалином и старой пылью. За окном хлестал октябрьский дождь. Аркадий работал над рутинным экспериментом по изучению москитов.

Ошибка была глупой. Усталость взяла своё. Аркадий перепутал реагенты. Он случайно добавил в пробирку редкий грибковый штамм, оставил смесь в термостате и забыл о ней на неделю, уйдя на больничный с радикулитом.

Вернувшись, он собирался вылить испорченный образец. Жидкость в пробирке изменила цвет. Из мутно-серой она стала глубокой, насыщенно-рубиновой, почти чёрной, но с искрами, словно внутри плавал расплавленный гранат. Но главное – запах.

Когда Аркадий открыл пробку, лаборатория наполнилась ароматом, от которого у него закружилась голова. Это не был запах гнили. Это был запах самой жизни. В нём смешались влажная почва субтропиков, сладость перезревшей клюквы, терпкость дубовой коры и какая-то дикая, животная нота, вызывающая мгновенное слюноотделение.

Дрожащей рукой, нарушая все правила техники безопасности, Аркадий капнул немного жидкости на стекло. А затем, повинуясь необъяснимому импульсу, коснулся капли языком.

Мир взорвался.

Вкус был объёмным, симфоническим. Сначала ударила кисловатая свежесть, затем раскрылась густая, бархатистая сладость. Послевкусие длилось долго. Это было лучшее, что он когда-либо пробовал. Лучше винтажных портвейнов, лучше всего.

Аркадий понял, что держит в руках не научный провал, а философский камень.

***

Путь от кафедры до создания корпорации «Proboscis» (Хоботок) занял два года. Аркадий был умён. Он понимал, что, если скажет людям, что они пьют выжимку из гнуса, его поднимут на смех. Нужен был маркетинг. Нужна была элитарность.

Первая партия вина, названная скромно «Сектор», была разослана анонимно пяти самым влиятельным винным критикам мира.

Реакция была мгновенной.

Роберт Паркер, человек, чей нос мог уничтожить винодельню одной фразой, написал: «Я не знаю, что это и откуда оно взялось. Но я готов продать душу за вторую бутылку. Это вкус первобытной ночи, вкус страсти, вкус, который заставляет вас чувствовать себя хищником».

Цена взлетела до небес ещё до того, как продукт появился на рынке. Когда Аркадий наконец вышел из тени, он уже знал, как подать свой товар.

– Это не просто насекомые, – говорил он на презентации в Монако, стоя перед залом, полным шейхов, олигархов и кинозвёзд. – Это квинтэссенция природы. Москит разборчив, он выбирает лучшую жертву. Он – гурман. Мы лишь собираем его коллекцию. Вы пьёте не насекомых. Вы пьёте жизнь, пропущенную через самый совершенный природный фильтр.

Бренд «Phlebotomus-Vino» стал символом статуса, затмившим яхты и частные самолёты. Бутылочка «Амазонки» (из тропических видов) стоила 50 000 долларов. Бутылка «Кавказа» (более терпкого, с нотками горной свежести) уходила с аукционов за сотню тысяч.

Люди платили огромные деньги за невероятный вкус и ощущение неземного блаженства, которое могло длиться несколько часов и даже суток. Но ощущать это могли только очень состоятельные люди, пресыщенные всем земным, это вино перекрывало все прежние мыслимые и немыслимые удовольствия.

Были и другие сорта, менее роскошные, но и менее дорогие. Почти каждый мог побаловать себя напитком радости.

Аркадий богател с пугающей скоростью. Он купил остров в Тихом океане, построил там завод, похожий на штаб-квартиру и нанял лучшую команду инженеров.

Технология сбора изменилась. Раньше использовались световые ловушки. Теперь в небо поднимались армады.

***

Это были шедевры инженерной мысли – дроны класса «Икс». Огромные, бесшумные, оснащённые мощнейшими вакуумными установками и спектральными анализаторами, способными засечь скопление москитов в норах грызунов, пещерах, дуплах деревьев и птичьих гнёздах за километры. Они скользили над джунглями Амазонки, над каменистыми пустынями Средней Азии, над влажными лесами Закавказья.

Они работали с хирургической точностью. Мощные насосы через фильтры втягивали в себя воздух. Тонны живой биомассы прессовались в контейнерах.

Аркадий не видел в этом убийства. Он видел жатву.

– Мы делаем миру одолжение, – повторял он в каждом интервью. – Мы избавляем человечество от болезненных укусов и при этом дарим ему искусство.

И мир соглашался. Статистика кожных заболеваний в тропиках рухнула. Туристы могли спокойно гулять по джунглям и пустыням в шортах, не боясь быть искусанными. Продажи репеллентов упали до нуля, разорив химические концерны, но акции «Proboscis» росли.

Однако, в отличие от винограда, москиты не росли рядами на ухоженных полях. Это был дикий ресурс. И Аркадий, опьянённый успехом и собственным вином (он пил теперь только его, обычная еда казалась ему пресной), требовал наращивания объёмов.

– Ещё! – кричал он на совещаниях. – Рынок требует! Почему простаивают заводы?

– Аркадий Петрович, – робко возражал главный эколог компании, молодой парень по имени Лев. – Популяция не успевает восстанавливаться. В Крыму плотность упала на 98%. В бассейне Конго – на 95%.

– Они плодятся в любой куче мусора! – отмахивался Аркадий. – Найдите новые места. Лезьте в пещеры, в подвалы, куда угодно.

***

Первые признаки катастрофы заметили не учёные, а простые любители природы и герпетологи.

Это началось на третий год Великой Охоты. Лето выдалось жарким, но странно пустым.

В южных регионах исчезли ящерицы и гекконы. Не просто стало меньше – камни, обычно кишащие жизнью, опустели. Москиты, прячущиеся днём в расщелинах скал, были их основным кормом. Вслед за ящерицами начали пропадать мелкие птицы, гнездящиеся в кустарниках. Их птенцы в гнёздах просто умирали от голода: родителям нечего было ловить в сумерках.

Елена Викторовна, бывшая аспирантка Аркадия, а ныне независимый эколог, добилась встречи с ним через старые связи. Аркадий принял её в своём пентхаусе. Он выглядел плохо: кожа приобрела странный землистый оттенок, глаза лихорадочно блестели.

– Аркадий, ты должен остановить это, – сказала она без предисловий.

– Лена? Пришла просить работу? Или бутылочку «Урожая 2029»?

– Я пришла сказать, что ты убиваешь биосферу. Посмотри на отчёты!

Она бросила на стол папку.

– Почвенный баланс нарушен. Личинки москитов, Аркадий, живут не в воде, а в почве, но почва становится мёртвой.

Аркадий налил себе густую жидкость в бокал.

– Я спас миллионы людей от болезней, Лена! – взревел он. – Кто осудит меня?

– Не только почва. Ты нарушил пищевые цепи. Разве ты не понимаешь? Природа не терпит пустоты. Кто-то придёт на их место. И этот «кто-то» может нам не понравиться.

***

Катастрофа развивалась по экспоненте. Это был эффект домино, который уже невозможно было остановить.

Страшное предсказание Елены сбылось через полгода.

В отсутствие личинок москитов, размножился другой вид.

Это были не москиты. Это были мокрецы – мутировавший подвид.

Им были не страшны дроны Аркадия. Они были слишком малы, размером с пылинку, чтобы сетки вакуумных ловушек могли их задержать. Они проходили сквозь самые плотные противомоскитные сетки на окнах.

И, в отличие от москитов, их укус был другим.

Они нападали роем, плотным «облаком». Их укус вызывал не просто зуд, а обширные гноящиеся язвы, которые не заживали месяцами. Но хуже того – они переносили новые, древние вирусы, поднятые из глубин непереработанной гниющей органики, вирусы, от которых у человечества не было иммунитета.

***

Мир погрузился в хаос. Деньги потеряли смысл. Винодельческие заводы «Proboscis» стояли разграбленными или сожжёнными. Люди прятались в герметичных бункерах, спасаясь от «Серой Мглы» – так назвали тучи микроскопических мокрецов, висящих над городами.

Аркадий Воронов сидел в своём самом защищённом убежище, в глубине того самого острова в Тихом океане. Система жизнеобеспечения работала автономно. Склады были забиты консервами и, конечно, тысячами бутылок бесценного москитного вина.

Он был один. Персонал сбежал или умер. Лев, эколог, покончил с собой ещё в начале кризиса, не выдержав вида гниющих лесов. Елена пропала где-то в Андах, пытаясь найти сохранившиеся очаги старой экосистемы.

Аркадий постарел на двадцать лет. Его руки тряслись. Он ненавидел тишину бункера, но ещё больше боялся того, что было снаружи. Камеры внешнего наблюдения показывали мёртвый остров. Пальмы сгнили без переработки почвы. Земля была покрыта шевелящимся серым ковром.

Ему захотелось выпить. Он спустился в винный погреб – святая святых. Взял первую попавшуюся бутылку. Дрожащими пальцами свернул пробку. Налил в бокал.

Жидкость была мутной.

Аркадий нахмурился. Вино должно было храниться вечно. Он поднёс бокал к носу.

Вместо божественного аромата в нос ударил резкий, тошнотворный запах уксуса и разложения.

Он бросился к другим бутылкам. Открывал одну за другой. «Амазонка» – скисла. «Пустыня» – превратилась в зловонную слизь. «Кавказ» – высох в бурый порошок.

Он не учёл одного факта.

Фермент, который делал вино вином, был активен только благодаря бактериям в кишечнике москита. Но эти бактерии получали нужные элементы из здоровой, богатой среды, которую создавали сами москиты своим существованием в природе. Когда экологический баланс рухнул, изменился состав воздуха, состав почвы, состав самой крови животных. Без живой, дышащей экосистемы вино умерло. Оно было частью мира, который Аркадий уничтожил.

Он взвыл и швырнул бутылку в стену. Чёрное пятно растеклось по бетону, как венозная кровь.

Внезапно свет мигнул.

Загудела сирена тревоги. «НАРУШЕНИЕ ГЕРМЕТИЧНОСТИ В СЕКТОРЕ 4. ФИЛЬТРЫ ЗАБИТЫ БИОМАССОЙ».

Аркадий замер. Система вентиляции издавала натужный гул. Фильтры, рассчитанные на радиацию и химическое оружие, не справлялись с тоннами микроскопических телец мокрецов.

Из вентиляционной решётки под потолком потянулась тонкая, едва заметная струйка серой пыли. Она клубилась, расширялась, приобретая форму облака.

Аркадий попятился. Он слышал звук. Москиты обычно летают бесшумно, как призраки. Но это... Это был высокий, пронзительный писк, на грани ультразвука. Звук миллиардов крошечных крыльев.

Новые хозяева планеты пришли за своим создателем.

Аркадий схватил со стола последнюю открытую бутылку. Она пахла тухлым мясом, но ему было всё равно. Он хотел умереть пьяным, хотел вернуть тот первый миг триумфа. Он запрокинул голову и влил в себя вязкую жижу.

Его вырвало. Вкус был вкусом пепла, пыли и предательства.

Серое облако опустилось на него. Он почувствовал тысячи микроскопических уколов на лице, на руках, в глазах. Боль была нестерпимой, жгучей, как кислота. Он попытался отмахнуться, но его руки прошли сквозь облако, не причинив ему вреда. Он закричал, но мошкара набилась ему в рот, заглушая крик, проникая в горло, в трахею, в лёгкие.

Последнее, о чём подумал великий энтомолог Аркадий Петрович Воронов, падая на пол своего роскошного убежища, было то, что он стал частью пищевой цепи, которую так самонадеянно пытался переписать.

Природа взяла своё. Она не выпила его, как он её. Она его просто переварила.