И будут шуметь травы

-2 балла за превышение объема. Администрация

Невообразимо огромная, ещё пока жёлто-зелёная степь лишь только казалась пустой. На самом деле она была наполнена солнечным светом, вольным ветром и самой жизнью. Это была не просто степь, а Улы Дала – Великая степь. Она простиралась от вод реки Жаик на севере, до вод Арала на юге. Только вода смогла остановить Улы Дала, так и остались они в постоянной борьбе, когда вода хочет откусить кусок земли у степи, а степь перепрыгнуть воду. Так думал и представлял себе всё Асан-Кайгы. Он сидел на холме, оглаживая свою уже изрядно поседевшую бороду.

Асан-Кайгы оглянулся назад, у подножья холма паслось его стадо верблюдов, ещё дальше был – великий Жаик, за которым начинались леса. Оттуда приходят урусы – нетерпеливые, светлоглазые, шумные и опасные. Оттуда приходит мороз и снег, когда Великая степь становится белой, а ветер не желанным спасением, а безжалостным палачом.

Потом он посмотрел вперёд – там лежала великая Улы Дала, за ней Арал, а оттуда приходят хивинцы – хитрые, лживые, берущие в полон людей, испивающие их до конца. А ещё оттуда в самые жаркие годы приходит гнус, он приносит мор людям и верблюдам. Если нападёт на верблюдов, то не даст им покоя, доведёт до безумства. Тогда бур`а – верблюд-вожак бросится бежать по степи без отдыха и остановки, пока не падёт замертво, а гнус будет пить его кровь, пока она не остынет.

Кровь. Сколько крови было пролито на эту землю, а Улы Дала, как повязка на ране – всё впитывает, врачует и вдыхает новую жажду жить. Да, много напастей в степи. Но только здесь человек может узнать, измерить себя меркой Улы Дала. Асан-Кайгы любил Великую степь и не боялся остаться один на один с её безмолвием, его душа могла себе это позволить, не страшась.

В этом году очень жаркое лето, подумал он, а потом вытащил из-за пояса сыбызгы – пастушью флейту. Он прижал её к губам, закрыл глаза, нижняя губа задрожала, и он выдохнул, заиграл, точнее, запел для Великой степи и вместе с нею. Родила сыбызгы звуки мягкие, словно ковыль, тёплые, словно руки матери, красивые, словно песня ветра в тростнике. Душу Асан-Кайгы окутала сладкая печаль. Сыбызгы пела о летнем дожде, о самых красивых на свете цветах кызгалдак*, о ручьях и подземных водах, что поят травы, о счастье самого Асан-Кайгы, что нашёл здесь хорошую жену и они народили много детей.

Он приоткрыл глаза и вдруг увидел на склоне далёкого холма бегущего человека в белой рубахе. Тот, словно заяц, забывший вылинять к весне, был хорошо заметен беркуту. Асан-Кайгы отложил флейту и спустился за холм, чтобы его не было видно, выглянул, поискал человека глазами и заметил, что тот упал. Но вот он снова встал, попытался побежать, но его шатало из стороны в сторону, и он вновь упал.

Асан-Кайгы очень хорошо помнил, как однажды вот так бежал по степи маленький мальчик, как от усталости подгибались ноги, как кубарем катился тот мальчик с холма, как было ему страшно, потому что, упав на землю, ухо его слышало топот лошадиных копыт. Этим мальчиком был он сам, только давно-давно.

***

Столько воды унесла река с тех пор, а он хорошо помнил, как в тростнике на берегах Елека налетели на него хивинцы целым роем, зажали рот и не было силы позвать аке и других батыров, что удили рыбу неподалеку. Унесли его хивинцы, связали, бросили в кибитку, чтобы скрыть от глаз. Были те хивинцы купцами и возвращались из большого города Ырым, а по пути людей хватали и увозили себе в рабство. Большие мастера они по этому промыслу, никому нет от них спаса. В кибитке вместе с ним томился пленённый урус: глаза у него цвета воды, волосы цвета позднего ковыля, а сам худой и сильно побитый. Два дня везли их в кибитке, два дня лил слёзы Асан. Урус хоть и не походил на сильного батыра, но как-то изловчился и ослабил верёвки мальчику. И как только случился привал, выскочил Асан из кибитки и бросился бежать.

Он бежал изо всех сил, и молил Улы Дала о том, чтобы спрятала она его, послала помощь. Его сердце билось, как у испуганного зайчонка, готовое разорваться от страха. Он падал, катился кубарем с холмов и слышал, припадая к земле, топот копыт.

***

Тут Асан-Кайгы очнулся, потому что увидел тех, кого ждал увидеть – всадников, их было двое. Хивинцы, гикая на лошадей, догоняли беглеца. Тот встал на ноги и будто до сих пор не понимая, что для него уже всё кончено, опять побежал. Он пытался петлять, то ускорялся, то бежал медленнее, но хивинцы, ловко поворачивая лошадей, преграждали ему путь, пока не сбили с ног. А затем, кружа над упавшим, стали избивать его своими кнутами, а несчастный крутился, как ящерица в клюве орлана. Значит, решили его не возвращать, подумал Асан-Кайгы, решили забить на смерть. Видать то был плохой, хлопотный для них пленник. Надо бы несчастному просить помощи у Улы – Дала. Тогда много-много лет назад Великая степь послала ему помощь.

***

Тогда давным-давно, крутился мальчик Асан изо всех сил, как рыба, попавшая в сети, пытаясь вырваться из цепких рук хивинца. Но проклятый хивинец ухватил мальчишку на шиворот и закинул себе поперёк седла.

– Улы Дала, не бросай меня – твоего сына!

И вдруг раздался грохот, хватка хивинца ослабла, и он повалился на иссушённую ветрами и солнцем землю, словно мешок. Конь остановился и Асан сполз на землю. Он увидел невесть откуда взявшихся верховых урусов. Они были в чёрных барашковых шапках, белых рубахах, в сапогах и с ружьями. Лица их страшно оскалены, светлые бороды всклокочены, глаза большие и злые. Ещё и ещё стреляли они, и валились хивинцы на землю, пачкая её кровью. Аке рассказывал Асану, что урусам запрещено нагонять и бить в степи хивинцев, даже ради спасения своих пленных, а эти, выходит, ослушались своего верховного бая. Тут один из урусов, нагнулся с седла к Асану, что-то сказал на своем языке и протянул руку. Испугался Асан и бросился было бежать, но оглянулся на окрик. Всадники не гнались за ним, чему-то смеялись. Потом один из них вынул из седельной сумки свёрток, отцепил флягу от седла, бросил и то и другое на землю. А после они умчались в сторону, откуда прибежал маленький пленник. Два дня шёл Асан, два дня питался он хлебом, что дал урус и пил воду из фляги, что дал урус.

***

Быстро промелькнули эти воспоминания перед глазами Асан-Кайгы. Он взглянул на небо и подумал о том, что у него нет братьев, а только сестры и от того радость аке была ещё больше, когда сын вернулся домой.

– Да пошлёт небо долгие счастливые года тому урусу!

Он опять посмотрел в низину. Беглец уже не двигался, лежал на земле, словно мёртвый. Неужели собираются привязать его к лошади, да протащить по степи! Неужели не могут просто убить беглого раба, неужели их радость будет больше от его мучений? Несчастный, просишь ли ты Великую степь о помощи или хотя бы своего бога? Асан-Кайгы обозрел безлюдные окрестности, заметил ящерку на камне, сорвал травинку, пожевал её и улыбнулся:

– Просит, конечно просит, и Улы-Дала поможет.

Он подтянул в себе ружье, что лежало рядом, проверил всё ли хорошо отлажено, заряжено и тяжело вздохнул. Не хотел ссориться с хивинцами, но значит, всё же пришла пора и другого пути нет. Асан-Кайгы припал к земле, прицелился и выстрелил раз, затем второй. Он был хорошим охотником, потому оба хивинца распростёрлись мёртвыми на земле, а кони их, испугавшись внезапной свободы, умчались на вершину другого холма и замерли в нерешительности.

Асан-Кайгы не спеша сошёл к своему стаду, опустил на колени гордого бур`а, оседлал его и поехал, огибая холм, к лошадям. Могучий верблюд плавно и мягко ступал по траве, ему были невдомёк дела и помыслы человека. А может быть, взирая на эти дела и помыслы свысока, он смеялся над ними.

Асан-Кайгы думал о том, что из века в век во всех мирах идут войны. Птицы, словно батыры в смертельном поединке, сшибаются в облаках. Муравьи идут нашествием на другой мелкий народ. Выходит, смерть – залог жизни. Но человек часто убивает не ради того, чтобы жить, а просто так. Ведь даже волки не откусывают овце ногу ради потехи, а человек может мучать других. Ведь лиса не будет убивать зайца, оказавшись с ним на льдине в паводок, а человек может убить даже друга. Но ведь даже леопард не может съесть больше, чем досыта, а человеку всегда всего мало.

– Отчего же мы такие? – вслух спросил Асан-Кайгы. – Чего же нам надо?

И не дали ему ответа ни верблюд, ни небо, ни сам Бог. Он отловил одну из хивинских лошадей и поехал к беглому рабу. Несчастный оказался урусом, он сидел на земле, уткнув лицо в ладони. Его рубаха была вся в крови, кровь была на руках, и на волосах, цвета верблюжьей шерсти. Завидев Асан-Кайгы, он пополз к мёртвому хивинцу, попытался вытащить из-под тела ружьё, понял, что не сможет и схватил саблю, которая валялась подле.

Асан-Кайгы спешился с верблюда и ведя лошадь на поводу подошёл к убитым хивинцам. Один из них лежал на боку с закрытыми глазами, подтянув колени к груди, второй – лицом вниз. Асан-Кайгы перевернул второго. Говорят, что если глаза открыты, то умерший так и не понял, не принял своей доли. Эти приняли, видно знали, что сполна испили крови людской и расплата пришла.

Урус, поняв, что пришлый ему не враг, опять сел на землю, он был слаб. Асан-Кайгы подвёл к нему лошадь и сунул в руку повод. Потом вытащил из-за пазухи лепёшку, завёрнутую в ткань, отстегнул бурдюк с водой и положил это всё на землю. Он оседлал своего верблюда и поехал прочь. Немного погодя оглянулся. Урус стоял, прижимая к груди лепёшку, увидев, что всадник обернулся, низко поклонился.

Кровь. А кровь струйкой выползала из-под тел и впитывалась в землю. Асан-Кайгы знал, что через день от неё не останется даже следа. Всё излечит Улы Дала. И будут шуметь травы, будет греть солнце, будет петь ветер, не давая умереть желанию жить. 

_____________________________________________________________________

* кызгалдак - (с кахаского языка) тюльпаны

Картина Э. Уайет "Длинная ветка"