Орех
Райво перевернул страницу. «Огромный воин вскочил и взмахнул блеснувшим во тьме кинжалом.
- Будь ножом моим! Будь сердцем моим, Астаран! Веди нас туда, откуда нет возврата!
Один за другим воины клана поднимались и кричали то, что он жаждал услышать много-много лет. Ради этого момента он шёл вперёд, оставляя за спиной победы и поражения, равно сулившие одно и то же – тихую жизнь, мало чем отличавшуюся от медленной смерти».
- Дорого-ой!
Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Сердце его колотилось, бог знает от чего. Должно быть… За спиной прозвучали знакомые шаги.
- Райво?! Ты готов?
- К чему?
Он уставился в угол веранды, опасаясь, что взгляд выдаст его, что голос, хриплый и едва слышный, может столкнуть его в пропасть душного, мерзкого скандала. Впрочем, плевать.
Он прокашлялся и повторил, скроив на лице вынужденную улыбку.
- К чему, дорогая?
Она недоуменно подняла тонкую, искусно подкрашенную бровь.
- К поездке, Райво. Мы говорили, что после обеда съездим в «Зельгрос» посмотреть фигурки для сада. Ты же знаешь, как это важно для меня, и я не понимаю…
Она говорила и говорила, а он всё смотрел на эту вздёрнутую бровку, прищуренные глаза, пухлую ручку, словно плетущую в воздухе сеть заклятия – резкую, рваную. Слова впечатывались в узлы.
- Я! ... Ты! ... Мне! … Почему? … Как ты мог?! … Почему ты молчишь?
Он прислушался к себе. Ненависть, ещё минуту назад клокотавшая внутри, таяла, исчезала, словно сливаясь в бесконечную тёмную дыру. Ещё вдох – и не осталось почти ничего. Только опустошение.
- Конечно, Барбара. Я забыл. Прости.
Он закрыл книжку и положил её на столик. Встал, пошатнувшись. Где-то там, в невыносимо безнадёжной дали, Астаран даже не смотрел на него. Райво усмехнулся.
- Пойдём.
Сорок с лишним лет его жизни чётко делились на три неравных куска. От рождения до шестнадцати – в приютах, одном, другом, третьем, куда он переходил, достигая определённого возраста, и где его учили, в сущности, всегда одному – выживанию.
ешь что дают веди себя как следует слушайся собюлдай правила
Соблюдай правила, не высовывайся, слушайся, заткнись и делай.
Не лезь. Сиди тихо. Соблюдай правила. Ты сам. Во всём. Виноват.
В шестнадцать его, словно заключённого, перевели из камеры в камеру – из приютской «клетки» в «загон» сельской общины. Это был другой, огромный, и похожий, и совершенно отличный от прежнего мир, где он впервые ощутил, что одиночество – это свобода. Он выходил ночью на улицу и сидел, слушая ветер, шелестевший в листве, ощущая ладонями мягкую шелковистую траву, окунаясь всем телом в прохладу ночного мира. Он жил двойной жизнью изо дня в день, из года в год. Словно орех в скорлупе, он хранил свою крохотную свободу под слоем безропотного послушания, принимая эту ношу и соглашаясь с её ценой.
Тем летом, когда ему исполнилось сорок два, мир перевернулся снова. Как оказалось, скрытое существовало не только в его душе. Проще было считать, что наставники чисты, благородны и непогрешимы, чем топить свою веру в гадких слухах. Впрочем, вера всегда чиста, и только люди марают душу.
Полицейский психолог смотрела на Райво с тихим умилением. Он был рад тому, что не доставил такой красивой и доброй женщине особых проблем. Общину закрыли, люди разбрелись, кто куда. Райво мог теперь целыми днями лежать на траве и смотреть в небо, кормить белок в городском парке, читать книги в публичной библиотеке. Никому не было до него дела. Двенадцать дней лета он плыл по течению, наблюдая за тем, как истончается его скорлупа.
На тринадцатый день его нашел агент социальной службы, ещё через день он получил работу и крохотную комнатку в тихом пансионе. Через месяц хозяйка пансиона нашла ему жену.
Через несколько лет он понял, что сердцевина его ореха мертва.
Машина катила ровно. Барбара что-то говорила, Райво, почти не слушая, смотрел в окно. Маленький городок в последнее время переживал кризис, пытаясь удержаться в бурном потоке перемен. Каждый день что-то еле заметно менялось – постоянно, неостановимо. Ещё одна закрытая лавочка. Незнакомый бездомный на парковой скамейке. Последняя модель автомобиля возле дома викария. Кричащая реклама муниципальных выборов. Как странно… Быть хорошим оказалось совсем недостаточно для этой жизни. Доброта и честность обесценивались быстрее, чем акции обанкротившихся фабрик. Время неостановимо, и оно выигрывает у тебя на раз-два.
- … в общем мне не понравилось. Такая вульгарная и безвкусная особа не может руководить нашим женским клубом. Ты меня не слушаешь, Райво.
- Не, почему, слушаю. Она вульгарна и безвкусна…
- Да! А на следующем заседании…
В супермаркете он неловко солгал о дурном самочувствии, оставил тележку, развернулся и ушёл, чувствуя мучительные угрызения совести. «Она будет сердиться. Хороший муж так не поступает. В сущности, она не виновата, что старается сделать вашу жизнь лучше – так, как умеет, так, как видит эту лучшую жизнь. Что тебе ещё надо? У тебя есть всё, что нужно большинству мужчин в твоём возрасте! Что ты ещё ищешь на свою голову – свободы нищего?»
- Я не знаю… Понимаешь, не знаю, - чуть слышно лепетал он, уговаривая неизвестного собеседника. – Я просто устал.
Ноги несли его к выходу. На парковке он заметил бесплатный автобус; замершее было неосознанное стремление к бегству подтолкнуло его в очередь. Вслед за всеми он поднялся в салон, автобус закрыл двери и тронулся.
«Ты сошёл с ума», - подобно знакомому пастору, внутренний голос воздел руки к небу и отвернулся.
- Да, - безропотно согласился Райво. – Сошёл.
Пока ещё это не походило на бегство. Так ребёнок, слыша предупреждающий окрик матери, перебирает короткими ножками, стремясь убежать от неё подальше – всё равно куда, просто потому что забота бывает мучительной, а непослушание сладко. Райво не знал ещё, как далеко он сможет уйти от своей хорошей жизни, как далеко он захочет уйти, хватит ли у него сил перерезать пуповину, держащую его в этом мире. Осмелится ли он быть достаточно глупым, чтобы потерять всё, ничего не приобретая взамен – и кто сделает это, если у него не хватит сил.
Автобус ехал, пробираясь узкими улочками. Чем дальше, тем сильнее Райво трясло. На конечной он вышел последним. Вокруг крохотной площади толпились старые одноэтажные домики, посередине сонно журчал фонтан. Между домами пристроилась автостанция. Солнце слепило глаза, и Райво ушёл в тень, присев на выступ осыпающейся кирпичной ограды.
Отсюда, из тени, было немного легче переживать жизнь.
Время странно замедлилось. Редкие прохожие появлялись и пропадали на площади, словно актеры незнакомой ему пьесы. Райво сидел и слушал пение птицы, выводившей одну и ту же коротенькую музыкальную фразу. Марево нагретого воздуха колыхалось, и в журчании фонтана вдруг всё стало нереальным. Казалось – дзынь – и мир этот стронется и поплывёт, как бумажный кораблик по лесному ручью, в далёкое и бескрайнее море, где – вот же безумие – огромные волны, и ветер, и суровые штормы, и непроглядная ночь, а райские острова – лишь Фата Моргана, мираж, сказка для доверчивых мальчиков.
Он попробовал встать – ноги не держали его, земля качалась, как палуба. Далеко впереди чёрная кошка подняла голову, прянула ушами. Тихий тоскливый звук потёк сквозь туман, выдернув Райво из грёзы. Он повёл рукой, наткнулся на грубый шершавый кирпич, обернулся. Вступили духовые, глухо стукнул большой барабан, заплакал гобой. Райво стоял у стены кладбища. Там, в вечном покое, среди нагретых солнцем каменных плит кого-то хоронили. Этот невидимый ему кто-то уже закончил свой путь; может быть, успев сделать то, что хотел, а может – нет, даже и не собравшись подумать о том, чего он, собственно, хочет. И Райво внезапно понял, что жизнь его похожа на странную недописанную книгу, сюжет которой всё никак не может начаться, что он тонет в бесконечном вступлении, пока тысячи других историй происходят вокруг него, вплетаясь в полнокровную ткань бытия. И, страшась этого, он, шатаясь, как пьяный, добрался до открытого окошечка кассы, и, вывалив на тарелочку все деньги, что нашлись в кармане, прохрипел: - Один билет, пожалуйста…
- Куда? – равнодушно спросил голос.
- Всё равно…
Время немного помедлило, потом что-то лязгнуло, хлопнуло, провернулось, мелочь смели в ящик и на тарелочке появился маленький бумажный листок. Райво взял его, отошёл в сторону, сел на лавочку. Блеклые серые буквы расплывались перед глазами. Так вот ты какой – ключ к будущему, нож, отсекающий прошлое. Его было так много и так мало, этого прошлого, такого бесценного и жалкого. Мимо шли люди, и Райво всё сидел и повторял вполголоса, как единственное своё заклинание, сжимая в кулаке маленькую бумажку – будь ножом моим, будь сердцем моим, веди нас туда, откуда нет возврата…
Зачёт!
Фу таким быть! За это и ГОЛОС — неожиданное бегство.
Слишком много ниочёмошных, эфемерных, тягуче-скучных красивостей. Люблю их, но здесь перебор. Это незачёт.
— Вам куда?
— А неважно.
Чувства, эмоции гг хорошо выписаны.
Где мотивы странного поступка? Надоела жена? Он жеж сам признается, что, мол, чего еще желать-то…
Сгнила сердцевина ореха. Почему, в чем причина?
Странный герой, кмк, но прописан неплохо. Сюжет более статичен, чем герой.
Картинка прикольная.
У меня, кстати, иногда тоже такие мысли бывали, сесть в автобус и свалить
А героя вот, видимо, так все достало, что он решился. И нож, отсекающий прошлое — маленький бумажный листок. Интересно придумано. В общем, финал мне здесь понравился!
Тема раскрыта метафорически, что несомненно здорово, но как-то неуверенно: есть сомнения в судьбоносности билетика. Наверное, поэтому и потребовалась вставка из книжки, чтоб хоть как-то усилить связь с темой. Романтизм присутствует как его современное переосмысление — из реального мира героя тянет не в идеальный мир, а в небытие. Это даже бегством не назовешь, а скорее «можно я просто лягу и умру». ГОЛОС
Это ощущение периодически появляется у всех думающих людей, сомневающихся, ищущих своё место. И этот побег… В общем, без сомнений, ГОЛОС. Всё здесь сошлось для меня. И сюжет, и раскрытие темы, и соответствие жанру. Спасибо за это рассказ!
Герой нестандартный, живёт не свою жизнь, сам не знает, чего хочет, но уже понял, чего не хочет. Сосуд терпения переполнился и пролился.
Написано великолепно. Текст наэлектризован, как атмосфера перед дождём, душная и вязкая.
Автору ГОЛОС и аплодисменты.
Главный герой через много лет понял, что вроде как и не жил вовсе, не осознавал себя личностью. Пусть попробует, похоже, в нынешней жизни его ничего не удерживает. За попытку ГОЛОС
Что резануло — я никак не мог понять, какой же век на дворе, и где события происходят. Средние века? Какая нафиг община? Автомобили ездят — значит двадцатый век? Полицейский психолог — почему полицейский? Зовут героя Райво — я сначала подумал, это какой-то фэнтезийный мир. Хоть бы написали конкретно, финский (эстонский) приют для сирот там, или ещё какие-нибудь координаты в пространстве-времени.
Понравилось, как автор показал момент, когда у ГГ осознанность проснулась. Переживания все, мысли ярко показаны.
Достаточно какого-то незначительного события — и вот герой уже находится здесь и сейчас, пытается активно проживать жизнь, а не лететь по инерции.
Непонятная и непонятно от чего мятущаяся душа героя ярко показана. Жаль, что непонятно от чего, но зато ярко. Слог очень хороший, ошибок практически нет.
ГОЛОС, всё-таки сюда, из всей группы эта работа понравилась больше всех, какая-то она более гармоничная и стройная, на мой взгляд.
Этот опустошенный герой более живой, чем герои других рассказов. Для меня во всяком случае
Не уверен, что пишу как нужно по теме (я первый раз)))), но пишу искренне. Спасибо автору, ГОЛОС сюда
Мой ГОЛОС злесь!
Читаешь и хочется, чтобы автор раскрыл и сцену из одного приюта, и из другого, и третьего. Пару сцен из общины. Момент между общиной и семьёй. Потому что ну не бывает вот такого ровного течения без борьбы, без конфликтов, без неудачного решения проблем, когда его фрустрировали раз за разом.
Пусть борьба в основном внутренняя, но её хочется видеть. Масштабно, масштабно! )))))
А страсти-то в нем прорываются.
Ну и если расписывать это всё, то без хеппиэнда не обойдется, конечно. Эххх…
По сюжету как будто здесь сказано достаточно, чтобы персонаж откликнулся. Мне немного было туманно в моменте с полицейским психологом, но в целом, наверное, я готова поверить, что герой жил с пеленой на глазах, в круговерти будней, а жил лишь те двенадцать дней беспечного лета. В открытом финале тоже есть своя прелесть. Герой сделал шаг – самый важный в своей жизни, а дальше – будь что будет.
По стилю показалось интересно, как голос автора разворачивается вместе с героем – сильнее, насыщеннее, громче и выходит на кульминацию в моменте, когда случается тот самый щелчок («Время странно замедлилось» и далее).
Спасибо!