Облака. Ангелы продолжают падать

Он лежал на траве под дождём и солнцем, чей слабый непривычный свет кротко ложился на обожжённые веки. Земная влага охладила то, что было его крыльями и глазами, но Природа – пусть лучшая из Его творений – не была всесильной, как Держащий Небо.

Несмотря на сочувствие, ощущаемое им в каплях, очищающих с нежностью полые кости от прилипших сгоревших перьев, она не могла, вопреки Его воле, вернуть падшему возможность двигаться.

Не в силах встать, сквозь дождевую дробь он мог лишь слышать порванные струны, на которых всё пытается играть ветер, стоны братьев, сгинувших в пропасти, и лишь расстраиваться земному спокойствию, неспособному это заглушить.

Заглушить воспоминания и то, что в воздухе, в первый раз за прожитые им годы, столетия, не звучали песни его народа.

Песни, сплетённые в нити, паутиной, невидимой для земных созданий, протянутые по всему небу, – и всё для подлинной красоты, чтобы их вечно мог оживлять ветер, радуя ангелов, живущих на облаках, и, может, даже Держащего Небо постоянством созданной гармонии.

Гармонии, дававшей ему покой и уверенность.

Но всё прошло. Порваны нити.

И он снова чувствовал. Чувствовал себя… безусловно, искалеченным, озлобленным, обиженным, как все ангелы, но также одиноким и очень маленьким. Даже меньше, чем раньше, когда был самым юным и три пары крыльев – защищающие грудь, боковые и поднятые вверх – лишь немного выглядывали из тучи–колыбели, дарившей Земле дождь, а ему – дом, укрытие, над чем часто смеялись старшие. «Спящий» – так прозвали его за ранимость и отдалённость от остальных, и это имя, хранящее два давно исчезнувших детских качества, было единственным личным, что он имел. Теперь чувства вернулись: мелодии старших больше не защищали. Братья, сёстры пали, их поглотила пропасть, закрывшаяся прямо перед ним, словно изгнания никогда и не было.

Не зная, что ему делать, и не в силах как–то поменять своë место, ангел надеялся. На то, что встретит людей, что те закончат его существование и позволят встретиться с сестрой. Самой старшей, потерянной, блудной, изгнанной раньше них. Говорят, Земля нравится Смерти. Говорят, здесь, не в небесах, ей дали имя. Это был бы символичный конец – наконец увидеть ту, на кого он похож, и тут же умереть – осознать, что она такое, что значит Смерть, – по вине тех, от кого старшие просили избавиться, не желая, чтобы их, занимавших всё небо, видели, смели разглядывать и судить те, кто живёт ниже.

Зачем Держащий Небо создал этих существ? Прежние не смотрели наверх, не плакали, не смеялись так громко, что мешали воздушным песням, не давали окружающему имена и тем более не называли, не изучали без спроса их,высших созданий, недоступных земному пониманию. У кого были облака, а не стены, и которые лишь захотели вернуть утраченное уединение.

Это существа, собравшиеся вместе и строящие башню до их жилищ, это существа, смеющие желать достигнуть Неба и его Держащего, – эти сгустки глины, а не они, портили мировую гармонию.

Так ему объяснили, когда Светлейший, самый смелый из них, предложил обратиться к Держащему Небо. Попросить вернуть глиняные фигурки, слишком думающие, обратно в землю. Держащий Небо им не откажет – только не им, самым любимым Его творениям после Природы.

Он помнил, во всех подробностях, как тогда, после речи ангела, чьё имя люди уже успели исказить, вместе со старшими захлопал крыльями. Все они были согласны, и Светлейший – или Светоносный, Денница, Утренняя Звезда, как зовут его на Земле, продолжая придумывать вариации, – полетел на седьмые небеса.

Чтобы затем упасть, как метеор, разрывая сеть воздушных песен.

Нити порвались.

Облака, свободные, пришли в движение и утратили данные им формы.

Это было начало.

И в этом не было смысла. Они не восставали, не сражались, не встречались сами с Держащим Небо. Но Светлейший был ими: их частью, их представителем – и в мгновение они осознали, что скоро повторят его судьбу.

Но что он, Светлейший, такого сделал, кроме того, что возвещал новый день, своим сиянием завершая царство ночи? Кроме того, что на радость и поклонение людей, боящихся темноты, тот отвечал презрением, оправданным и безобидным? В чём они, все ангелы, виноваты? Почему Он, не объяснив, выбрал самое жестокое наказание, а не разговор, не мир – то, чему их учил?

Их взмахи затихали, сменяясь общим гулом падения. Светлый пух, их гордость, покрылся сажей. Перья тлели. На одной паре крыл, второй, третьей, пока всё тело не объяло пламя.

Они падали за Светлейшим, в пропасть, где должны быть люди...

Он вспоминал это много раз. Думал, вспоминал. Вновь думал, ждал. Люди не приходили. Зато укрыли листья, потом снег, и его раны, так же как и память, постепенно стали заживать. Долго, медленно даже по его меркам. Столько круговоротов, столько ликов Природы сменилось перед невольным Спящим, что он привык к бессмысленности ветра и начал различать новые звуки. Шелест, жужжание, стрекот, горное эхо, журчание далекой реки. Звук шагов, подбирающихся ближе, уходящих и возвращающихся. Вздохи одинокого строительства, двадцать зим – и колокольный звон.

Иногда от скуки он напевал, и звуки Природы, ободрённые его голосом, превращались в музыку, от которой замирало всё живое, мысленно уносясь на облака, в мир его мечт, где ещё существовала, слышалась гармония тех небесных, ангельских мелодий. Но, рано или поздно, он прекращал петь – и живое, до этого ведавшее лишь Смерть, просыпалось, познав впервые, что он такое. Познав впервые, кто такой Сон и что он, пускай неподвижный, в отличие от сестры, всë ещë может подарить Земле.

Когда глаза открылись, он увидел облака. И существо, старое, со знакомой поступью.

– Вы – Сон? – спросил человек.

Он сказал «да», с двояким чувством, но всё же смиренно принимая имя от старца.

Рядом был храм, а из груди выходила дуга с семью цветами, соединяющая небо и землю. Ей, не ему, сначала стали поклоняться, ей тоже дали имя. По ней, по Радуге, его нашли те, кого Сон во всём винил. Но это раньше.

Ангел больше не чувствовал ни обиду, ни боль. Наоборот, он обратился к Держащему Небо с такой просьбой: «Облака – тоже миры, и миры не должны исчезать, не должны быть пустыми. Позволь же людям, мною избранным, занимать небо, наше место».

«И позволь тем, кто захочет там остаться, – дополнил Люцифер из бездны, – падать, подобно нам».

***

– Эт-тэ-то с-сработает? – Елисею, румяному, а не антично-белому, как его наставник, было холодно. Он уже «летал»: случайно, заснув в кровати, смотря в открытое окно на облака, но пока что не приобрёл ни черты статуи, ни трещины от падений.

– Нет, если не веришь, – Лука не чувствовал снег, он давно слился с ним душой, одеждой, лицом и волосами. – Что я тебе говорил?

– Облака – миры, – повторил Елисей заученное каждым неофитом, – миры не исчезают, только сталкиваются и поглощают друг друга. Это время...

– Время слияния – единственное время для Проявления. Оно притянет, спи ты или нет, стоит один раз стать ангелом. Но знаешь, что самое главное?

– Занять верное облако? Чтобы то не развеялось и мы не упали…

– Это не Падение.

– Прости. То есть не проснулись, получив новые трещины. Поэтому мы лежим в сугробах в глуши города вдали от людей. Для наблюдения, чтобы не отвлекали...

Затрещина, очередная от Луки. Хотя страдает от неё только наставник, чьи руки сыплются от любого движения.

– Нет, главное – не оставаться там надолго! Неважно, как умело ты летаешь, хочешь ты того или нет, когда потянет вниз – никогда не упорствуй. Возвращайся из сна, Елисей! Иначе, если помедлишь, тело здесь станет статуей, и вот тогда ты узнаешь, что такое Падение. Настоящее, без пробуждения.

– Но почему мы падаем, если хотим там остаться? В этом нет смысла. Ведь не было Эдема, за нами нет греха, ну, кроме Вавилонской башни. Но это всё неважно. А важно то, что был Сон, хотевший, чтобы люди мечтали, взлетали в небо, как он до падения…

– А почему они пали? – прервал Лука подопечного, довольного, что хоть что-то запомнил.

– Кто они?

– Первые ангелы.

– Я не знаю.

– Ну, вот тебе и смысл. Смотри, облака! Сейчас столкнутся.