Дед Микай

Сердце сжалось, когда я это увидел. Многие видели. Как не увидеть, когда слюнявый Порька пронёсся с воплем: «Дед Микай камень таще!» Бросили дела, выглядывали любопытно, качали головами, цокали языками или пожимали плечами. Никто не вышел, никто не помог. «Ох-ох, — перешёптывались бабы, — неужто пора?»

Пора. Все знали, что пора, и я знал, что пора, но всё равно не мог проглотить горький комок в горле. Ведь это дед Микай! Сказки про летающих людей и про самоходные повозки он говорил так убеждённо, что мы, мальцы, верили — было! И песни его странные пели. Батя мой сгинул в трясине, потому дед Микай учил и карася ловить, и силки на ондатру ставить, и корень бочарника копать. А в спорах кто лучший судья? Лишь он один мог рассудить так, чтоб никто не в обиде. И ещё буквы. Буквы-то все знали, а только надобности в них не видели, а дед всё на берёсте корябал и мне давал, а там и песни, и сказки, и про первых геологов. Сохрани, говорил, мудрость предков.

— Давно пора! — сказал Горка и сплюнул в сторону вечного огня.

Жил Горка с краю, глядел искоса, ходил шаркая. Балаган его рыбацкий тоже на отшибе, у самой пустоши стоял, у самых первых курганов. Сегодня Горка дежурил, а то ни в жисть не пришёл бы. А мы, как обычно, собрались вечером, грелись, говорили, песни пели.

— И ничего не пора! — вскинулась Малика. — Ему лет-то всего…

— А сколько ему? — спросил я.

— Семьдесят… — сказал кто-то. — Или восемьдесят.

— Во-во! — скривился Горка. — Столько не живут. Давно надо было. А то не успеет.

— Что не успеет? — спросила Малика.

— Тыщу камней собрать. Как соберёт — помрёт.

— А пока не соберёт, не помрёт?

— Может, не помрёт. А помрёт? Нам, что ли, камни за него таскать?

Камни найти трудно. Болота, озёра кругом да леса чахлые. Но курганы на пустоши говорили — можно. Смогли же собрать камни те, кто ушёл раньше.

Сегодня разговор не клеился. Каждый молчал об одном. Малика застыла, как тот же камень, смотрела на огонь долго, а я любовался синими отблесками в её чёрных печальных глазах. Потом она тихонько запела, и скоро и другие подхватили:

— Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветра и солнца брат…

«Мы — геологи! — часто говорил дед Микай. — Мы всё можем!»

Потом спели «Когда я на пощте служил ящиком». Я не понимал, как можно быть ящиком и что за пощта, но из песни деда Микая слова не выкинешь. Горка не пел. Он никогда не пел. Когда запели: «Прилетит вдруг геолог в голубом ветролёте и, конечно, покажет окно», он фыркнул:

— Разве геолог бусел какой, чтоб летать?

Постепенно все разошлись, а Горка остался следить за огнём, как всегда бурча при этом: «Чего за ним следить? Он же вечный».

Несколько дней камень деда Микая лежал одиноко и сиротливо, и я тихо радовался, прикидывая, сколько времени уйдёт на тыщу камней. Потом появился ещё один. И ещё два. И ещё один. А потом был туман, он отступал неохотно, хватался за ветки, прятался в кронах берёз, пока не приподнялся над крышами, да так и завис, зацепившись за вершину бурой, на добрых полдня. Мир пропитался туманом насквозь, сырость проникла даже в душу, и я всё никак не мог согреться, когда шёл поднимать морды, но вдруг застыл в изумлении. Камней стало больше. Намного больше. Не такие крупные, как первый, но много. Неужто дед Микай это всё за одну ночь натаскал?

Тут появился и он. Точнее, они. Согнувшись от тяжести ящика и проваливаясь в податливый мох, к пустоши медленно приближались дед Микай и Горка. Не донесли, поставили ящик, сели на него. Горка заметил меня, махнул рукой:

— Ну чего стоишь, помогай!

Я подошёл, взялся за ручку:

— Что это?

— Камни, что! — Горка схватился за другую. — И-раз!

— Камни? — Я тут же опустил свой край, ящик открылся, несколько грязных булыжников выкатилось на траву. — Нельзя же помогать!

— Да ладно? — притворно удивился Горка. — А в Кодексе как написано? «Помогай больным, бабам и старикам».

— Это же камни! Камни! Ну ты мразь! — Я бросился на него с кулаками.

Горка был старшим. Из тех, кто решает. Я пока такого права не имел по возрасту. Да и по росту намного не доставал до своего соперника, поэтому кулаки мои не помогли. Я сидел в луже и в бессильной злобе вытирал с лица кровь и грязь.

— Без тебя справимся, хлюпик! Правда, деда?

Дед Микай не отвечал, а стоял и улыбался. Он в последнее время обычно улыбался и почти ничего не говорил.

Туман мало-помалу рассеивался, показалось белёсое небо с нестройными ещё клиньями утиных стай. Вросшая в землю бурая целилась в них покорёженной ржавой вышкой. С каждым годом она кренится всё больше, всё больше задирает ряд огромных колёс с болтающимися ошмётками резины и рано или поздно упадёт. Солнце пригревало спину, от мокрых стен домов поднимался парок. Несколько геологов с корзинами проходили мимо. Я сразу узнал Малику, она повернулась, взметнув чёрные косы, улыбнулась, махнула рукой:

— Идём с нами за клюквой!

Я покачал головой и показал на свой распухший нос. Она нахмурилась, отдала кому-то корзину, подошла, взяла за руку, заглянула в глаза:

— Горка?

Завалившийся набок ветролёт давно уже раздели до рёбер, сняли всё что сумели, что хоть как-то могло пригодиться, наделали из обшивки лопат и ножей, из кожи сидений нашили и стоптали кучу сапог, стёкла приспособили в окна домов. Он ржавел и уходил в землю, и теперь даже я не верил, что на этой бесформенной куче железа мог прилететь геолог. Зато здесь можно было спрятаться.

Малика прижалась ко мне, тёплая и уютная, примостила голову на плечо, поджала ноги, дышала ровно и пахла волнующе. У меня затекла рука и занемело всё тело, но я боялся шевельнуться, боялся спугнуть это чарующее мгновение.

Но вот Малика встрепенулась, потянулась сладко, посмотрела на меня смущённо:

— Я заснула? — На смуглой скуластой щеке остался след от складок моей одежды. — Мне снилось, что мы с тобой летим на ветролёте… Ой, уже вечер! — Она вскочила. — Ты же сегодня дежурный!

Горки, конечно, не было. Не пелось. Кто-то сушил сапоги, кто-то плёл корзины из листьев бочарника, кто-то жарил картоху, кто-то штопал одежду. Вечный огонь грел, освещал, кормил. Дед Микай говорил, что огонь из земли, но откуда там огонь и почему он вечный? Об это не знал никто, даже дед Микай. Знали только, что если огонь погаснет, то в домах станет холодно. Поэтому надо дежурить.

Постепенно все разошлись. Мы с Маликой ещё немного посидели обнявшись и тоже тихонько вышли. Пар от нашего дыхания смешивался и серебрился в лунном свете. Я чувствовал, как дрожит Малика, и понимал, что не от холода.

Камни складывали осторожно, стараясь не стукнуть. Ящик получился тяжёлым. Вдвоём кое-как дотащили его до берега и опрокинули в густую черноту озера. Камни ушли с тихим всплеском, волна всколыхнула ровную гладь, в зарослях беспокойно крякнула утка, и снова всё затихло.

— Это ты?! — Горка в бешенстве стащил меня с лежанки и выволок к вечному огню. — Ты камни спёр?

— Какие камни? — Я попытался отстраниться, огонь жёг щёку, но Горка держал крепко и явно готов был поджарить меня, словно утку.

— Дурак! — Он замахнулся ударить, но всё же отпустил, сел на лежанку и недобро усмехнулся. — Уходить отсюда надо, а дед не даёт. Хоть и выжил из ума, а проголосует против, и его послушают.

— Нельзя уходить, там смерть! Сколько уже уходило? Дед Микай потому и свихнулся, что оба его сына не вернулись.

— Да знаю я… Но если потому и не вернулись, что там лучше? Уходить надо… Этой зимой, а то поздно будет. Мы же вымрем в этом болоте. Короче, шкет! Не дай бог тебя с моими камнями поймаю — в трясине утоплю!

С кустов капало, а трава ещё серебрилась от инея. Дед Микай как ни в чём не бывало принёс новый камень. Как ни в чём не бывало положил его возле трёх остальных и присел на пустой ящик. Взгляд его сегодня был необычайно ясен и задумчив.

— Деда… — Я пристроился рядом. — А почему уходить нельзя? Вдруг там лучше?

— Рано ещё уходить… Отец мой говорил, триста лет должно пройти. Раньше — смерть! А здесь пока мало-помалу живём.

Батя его был из первых. Самым первым. Это он зажёг вечный огонь и провёл в дома тепло. Он написал Кодекс. Он знал всё. Но не успел передать нам свои знания. Никто его живым не застал, только дед Микай.

— А он тоже здесь? — Я обвёл рукой пустошь.

— А где ж? — Дед поднялся. — Пойдём покажу.

Курган дедового бати оказался неожиданно маленьким. Рядом громоздились и поболее, много выше моего роста. На прибитой к столбу доске виднелись полустёртые буквы и какие-то цифры.

— Поли… ов Сер… Что? — я попытался разобрать.

— Поливанов Сергей Михайлович, — вздохнул дед. — Начальник партии.

— Начальник — это же самый главный? А почему курган меньше остальных?

— Кто хочет смерти человека, приносит камни, кто против — забирает. А человек всё одно умрёт, и положат его в курган, и чем больше курган, тем больше врагов у человека было. Но ему уже всё равно.

На следующий день дед Микай слёг и больше не принёс ни одного камня. Жил он в вагончике — единственном оставшемся целым. Мы с Маликой ходили к деду каждый день, приносили похлёбку, подолгу сидели у кровати, прислушивались к его словам. Говорил он мало, но всё больше кашлял. Кашлял надрывно и страшно, потом долго и сипло дышал и наконец засыпал, и мы не знали, проснётся ли.

Как-то дед велел нам достать ящик из-под кровати.

— Это… от отца… Память. Сохраните.

— Го-вядина тушёная, — прочитала Малика на крышке. — Что такое говядина?

Внутри были «бумаги». Так сказал дед Микай. Я достал стопку серых листов, верхний был жёстким.

— Бурый... что? Жур-нал? — прочитал я.

— Жур-нал. — Малика заглянула через плечо. — Только не бурый, а бу-ро-вой. А это что? Жур-нал геолого-техно… логических иссле-до-ваний. Ничего не понятно…

— Ведомость. — Я достал другую стопку, открыл на середине. — Поливанов см, какие-то цифры, руб. Поливанов см — это, кажется, батя деда Микая, а что такое «руб»?

— Рубил? Сколько раз рубил? Какие странные имена у геологов. Бузько ин, Ни-китина сф, как это говорить? Никитинасф, иди есть!

— Петрованн, — продолжил я, — Ли-Цайяа какая-то, да тут много ещё… Потом разберём. Зачем это всё? Дед Микай сказал «память». Но ничего не понятно же…

А курган на пустоши рос, и по утрам на свежем снегу были хорошо видны тропинки до балагана и до соседних курганов. Когда Горка дежурил, мы относили часть камней обратно, но это не помогло.

— Дед Микай помёр! — заорал утром Порька.

Везли деда на полозках, уложили на мёрзлую землю, курган над ним получился маленьким. Я старательно выцарапал на доске: «Дед Микай, сын Поливановсма». Потом добавил несколько цифр наугад, как положено. Пришли все, кроме Горки, сняли шапки, постояли, помолчали.

Озеро уже покрылось крепким льдом, в нём пробивали майны и заводили сетки на карася. Изо льда торчали стебли бочарника, початки его развернулись, и ветер гонял комочки пуха по застывшей глади. Скоро встали и топи, и тогда ушёл Горка.

— Подыхайте здесь! — бросил он на прощание и зашагал куда-то на запад, волоча за собой полозки с едой и пожитками.

Тихо падал снег, горел вечный огонь, в домах было тепло.