И с тобой я построю

А здание падало.

То особое искусство – наука? – рушить их так, чтобы ни одно рядом не было покалечено. Дом сворачивается вовнутрь, не задевая соседей, и кто знает, видят ли они, хотя бы подозревают, что эта гора мусора недавно была еще, как они – надежной, незыблемой.

Как подобное происходит?

Начинаем с исследования, самого тщательного. Определяем несущие стены, колонны, ядро жесткости. Самое главное – ядро жесткости.

Затем рассчитываем (здесь наука) схему подрыва: какие снаряды следует заложить и куда, и в какой очередности их взорвать, и с каким интервалом.

Закладываем.

Клавдия это умела. А как иначе – у нее была долгая практика, длиною в целую жизнь.

Что остается? Груда обломков: бетонные блоки, стекло, арматура (и прутья торчат, словно ребра) и пыль. Облако, оседающее часами. Иногда целые фрагменты стен, особенно если взрыв был неточным, но за всю ее долгую практику никто не нашел бы повода обвинить Клавдию – Клавдию Марковну – в какой-то неточности. Ее здания рушились аккуратно, почти спокойно, и с каждым годом – все спокойнее.

А на пыль она не смотрела, нет, не смотрела, скрываясь мгновенно в автомобиле, только чтоб оставить скорей позади место сноса, но та, кажется, все равно на губах оседала, отдавала мелом и горечью.

Такова была Клавдии жизнь – каменная стена, из которой она каждый год вынимала мысленно по кирпичику. Сорок первый. Пятьдесят девятый. Шестьдесят третий. Шестой.

Знать бы, сколько еще осталось.

А лучше не знать бы.

а

Это письмо в квартире казалось пронзительно неуместным. Спокойно лежало оно на столе у окна, рабочем столе, единственном, длинном. Не двигалось, не издавало звуков (странно было бы ждать обратного), а все же спокойным своим молчаливым присутствием о себе заявляло властно. Нежная шероховатость его, теплый тон выделялись на фоне гладкого пола из светло-серого керамогранита, стен – белых, без картин, и прямые линии встроенной мебели, казалось, с немым презрением взирали на помятые его углы. Презирали – да, но, казалось бы, и завидовали.

Да и кто нынче пишет бумажные письма?

Свет включался сам, стоило только войти, и первым, что Клавдия видела, было это письмо, третий день лежавшее на столе, меж чертежей и схем – планов сноса. Пунктирные линии, отметки закладки зарядов, расчетные сектора падения, и рядом это письмо, не двигающееся – так ли? – не издававшее звуков – так ли? – но кричащее, громко беззвучно кричащее обратным своим адресом.

Клавдия прикрыла глаза, всего только на мгновение, и вот их уже нет: ноутбука, холодного стеллажа из темного металла, наполненного технической литературой, большого окна с видом на город, высотками испещренный, проспектами изрезанный. Но их уже нет, а есть вот что – неровные скалы. Омытые дождем, изъеденные ветром, темные, с прожилками кварца, то и дело вспыхивающими на солнце молочными искрами. Скалы справа, и скалы слева, а впереди – каменная терраса, и за ней обрывается пропасть, и там, в пропасти, далеко внизу, в синеватой дымке угадывается долина, пронизанная серебристыми нитями ручьев и рек. А посреди террасы…

Но она открыла глаза, и первым, что увидела, было это письмо со ирреальным его, с горным его, деревушечным адресом, из старой жизни, из ранней жизни, за пределом долгой, долгой ее разрушительной практики. Пришедшее не домой, на работу, зачем-то принесенное и оставленное ею здесь письмо лежало на столе третий день, и Клавдия подумала, что вот, значит, сколько понадобилось времени, чтоб оно до нее докричалось.

Открыть одним четким, точным движением, ровно по краю. И прочитать.

И весь вечер сидеть пред огромным своим окном, с бокалом вина в руке, и смотреть на город, изрешеченный проспектами. Справа темнел пустырь – там снесли недавно причудливый особняк (что уж там, Клавдия и снесла), и на месте его, она знала, зиял теперь черный провал, засыпанный битым стеклом и обломками кирпича, из-под которого выпирал убеленный пылью скелет арматуры.

И думать: а что там сейчас, на террасе?

а

Последовательность подрыва задает направление: как здание будет падать, и главное – куда. Вот подорваны, скажем, опоры с одной стороны, и здание наклоняется. Затем с другой, и держаться больше не за что, незачем, и вот оно складывается внутрь иль падает плашмя – как хочется тому, кто все это спланировал.

Да, это почти искусство.

На то, чтоб уладить дела и уехать, потребовалось еще семь дней, и два – всего лишь два – чтоб добраться. Самолетом, автобусом, еще автобусом чрез перевал Превала, дальше – пешком. Вечерело, и солнце скатывалось за хребет гор, окрашивая склоны в холодный багрянец, и верхушками сосен шумел ветер. Пахло мокрой хвоей, прелыми листьями и чем-то горьким.

Клавдия разминала затекшие ноги. Она не девочка, давно уже не девочка, а тогда…

- Клава, Клава, удачи тебе! – донеслось из автобуса. Через множество лет донеслось.

И она пошла.

Тропа была каменистой, осыпалась порой под ногами, и идти приходилось медленно, глядя вниз. Вниз – с двадцать первого этажа на огромный, расчерченный город. Вниз – на мелкие камни, впивавшиеся в подошвы.

Через полчаса впереди показались первые огни. Деревня возникла неожиданно, словно выступив из самого склона: приземистые каменные дома, крутые крыши, редкие желтые окна.

Сквозь десятки лет из деревни донеслось: «Клава, Клава! Успех!».

Сюда не надо. Пока не надо.

Тропа к террасе начиналась за околицей, у покосившегося каменного креста. Клавдия узнала ее смутно, словно никогда она не была здесь, словно ей только снилось все это, и вот сейчас она точно повторяла все действия из того далекого сна. Вверх, все время вверх, пока не кончится дыхание.

Камни не торопили. Ветер стих, и пришла тишина. Лес поредел, сменившись колючим кустарником и голыми каменными осыпями. Скалы справа, и скалы слева, а рядом, рука об руку, но не касаясь, идет Клава – ей двадцать пять, и она рисковала, придя сюда, но ведь люди позвали, и камни позвали. И Клавдию Марковну – люди ли? камни? – позвали тоже.

Последний поворот, резкий, почти отвесный, и когда она, задыхаясь, поднялась на него, скалы расступились, давая дорогу.

Каменная терраса, залитая последним светом уходящего за гору солнца. Впереди, за краем площадки, обрывалась пропасть, и далеко внизу, в синеватой дымке, угадывалась долина, увитая серебряными нитями.

На террасе стояла часовня.

Не вся, конечно. То, что осталось.

Стены, сложенные из дикого камня, еще держались, но восточная часть обрушилась, и обломки лежали вокруг, поросшие серебристым лишайником. Крыша провалилась, и голые стропила, почерневшие от времени, протягивали к небу тонкие, голодные руки. Через окно в уцелевшей стене на обломки глядел закат, и ветер, проходя сквозь, издавал тонкий звук. Добравшись до Клавдии, он несмело коснулся ее руки, и по позвоночнику жуткой гурьбой потянулись мурашки.

Камень, лежавший у ее ног, был частью порога. Тот, что дальше, с острым сколом – от арки. Она помнила их все.

А они-то ее помнили?

Где Клавдия остановилась, там Клава прошла дальше, насквозь. Стен, обломков, и пыли, и боли – ничего для нее еще не было. Остановившись под уцелевшей и через сорок лет главою с крестом, она подняла с земли камешек и засмеялась.

– И на камне на сем я построю.

Ночь она провела прямо здесь, средь обломков и пыли, укрывшись пледом из сумки.

а

Когда здание падает, это длится считанные секунды, но подготовка занимает дни и недели. Момент обрушения же почти что мгновенен – конструкции теряют опору, и все начинает рушиться. Человеческий глаз за всем уследить не может, не видит он каждой детали, но общий лишь силуэт: сперва здание проседает, потом наклоняется, потом рассыпается.

День ушел, чтоб разобрать завал у порога и расчистить проход. Работала Клавдия медленно и, в общем, почти что без цели – только чтобы не думать. Этот труд непривычен: ей ведь уже столько лет, и привыкла она разрушать, а не строить здания.

Не думать, не думать. Солнце пекло, и куртку она сняла, оставшись лишь в старой рубахе. Оттаскивала обломки в сторону, освобождая пространство.

С собой еда, с собой вода. Надолго не хватит, но разве она здесь надолго? Кто ее позвал? Где этот кто-то?

Камень большой, камень малый. Один к одному.

Она собирает.

а

Утром вот что – на тропе узелок с едой, хлебом и сыром. Кувшин из глины, с водой. Кто-то приходил, пока она спала. Оставил еду. Оставил спальник. И правда, по ночам холодно.

И ее не разбудили. Ясно.

Принялась за работу. Начать нужно с простого, с основания. Камень к камню.

На третий день Клавдия поднялась затемно. Ночь холодной была и ясной, и долго, долго гасли последние звезды. Тело болело, напоминая: еще жива. И впереди еще много работы.

Внизу, в долине, плавал туман, и горы казались островами в белом море.

Она собирала третий ряд, когда услышала шаги. Поступь легкая и уверенная. Под ногой хрустнул камешек: кто-то остановился у края террасы.

Клавдия выпрямилась и, не оборачиваясь, спросила:

– Что будем есть?

– Яйцо вареное, хлеб и пучок дикой мяты.

а

Когда здание падает, звук взрыва – резкий, сухой, подобный удару грома, но короче и жестче. За ним следует низкий, все нарастающий гул: это лопаются перекрытия, трещат стены, бетонные блоки ударяются друг о друга. Все сливается в общий рокот, как камнепад, отдаленная канонада. Звуковая волна ощущается телом: грудная клетка вибрирует, и дрожит под ногами земля. Дальше – тишина, и лишь пыль продолжает еще шелестеть, оседая.

Звали ее Петра, и была она из Софии, далекого от Клавдии города. В деревне – бабка и тетка. За душой – надежда на диплом архитектора. И на отправленное письмо.

– На рассказах о вас я выросла.

А в глазах – растерянность. Искала в архивах, в газетных заметках, составляла, сопоставляла, надеялась. А ожидала – по глазам видно – не такую. Не ее.

Ничего. Ничего.

Лучше, когда не одна, в том числе – учиться, в том числе – работать.

Клавдия показывала, какой камень взять, куда положить и как. Петра смотрела, и повторяла, и пробовала. Почти не разговаривали, только:

– Этот не сюда. Видишь скол? Он должен смотреть наружу.

Или:

– Глины не жалей. Лучше пусть вылезет, чем останется пустота.

По существу.

С рассвета до сумерек, под жарким солнцем и под холодным ветром. Ночевали у тетки. Деревенские приходили, не сразу, не все, но постепенно. Приносили еду, приносили воду, приносили, какие могли, инструменты. Показали, где за террасой пробился родник. При Клаве его не было.

Она работала тут же, Клава. Похожая на Петру, но за спиной – никого, и нет плеч, на которые можно было бы опереться. У Петры есть Клавдия, и когда-нибудь, может быть, Петра будет для кого-то еще.

Работали в тишине, нарушаемой лишь стуком камней и шорохом глины, которую Клавдия месила голыми руками, как когда-то – Клава. Петра ставила камни, училась читать их форму, угадывать, какой ляжет в кладку, а какой рассыплется, и с каждым днем все уверенней становились ее движения.

Клавдия собирала камни: камень (веры в свое призвание), выбитый некогда (насмешками и отказами); камень (семейной памяти) со многими осколками (спрятаны между ребрами); тяжелый, угловатый камень (прощения), самый трудный, самый неподъемный – но без него кладка не держалась и рушилась (и рушились в голове со звуком, похожим на гром, далекие здания). И еще многие, многие.

Последний лег в замок свода над входом – сорок дней заняла работа. Очень быстро, если часовня маленькая, ты – работаешь каждый день, и еще – если ты не одна.

Клавдия вздохнула, и где-то рядом, в паре шагов, сорок лет назад, юным вздохом откликнулась Клава.

Солнце медленно поднималось вдоль хребта и над ним, касаясь теплом, и где-то внутри высились здания, надежные, незыблемые.

Есть еще кирпичи. Знать бы, сколько осталось. А лучше не знать бы.

Петра стояла рядом, щурясь на солнце. Ее ждали здания - невиданные, новые.

И надеялись на постройку.