Русский балет

Жизнь у Кости Виноградова стала совсем сироп. Он теперь не был столичным поэтом, тощим декадентом, алкоголиком. Он просыпался с рассветом, брился, умывался, шаркал на веранду. На веранде приступал к гимнастике по системе какого-то немца Доплера. От гимнастики разгонялась кровь, дыхание становилось кипячёным, пот падал крупно. По завершению - Костя забирался с ногами в дубовое ведро с ледяной водой, клацал зубами и бормотал: «П-пуш-шки-н-н в М-м-ихайловском». Обтирался хорошенько, кутался в халат, пил кофий.

Север, старые губернии, Москва – стремительно дурели, завывали от лихорадки, но сюда, на юг, как это водится, мода доходила с опозданием. Воспоминания в голове Кости сливались в своеобразный палимпсест – ужасы прошлого, курортная скука настоящего. Он хорошо помнил дикую казачью дивизию во Дворце Потёмкина, старого аптекаря, кидающего микстуры в прохожих, хромого балетмейстера Шмелёва, поднимающего чарку с мочой у Спаса. И толпу людей, бьющихся в экстазе перед этим безумием. Там, далеко-далеко всё это осталось, сгинуло, сгорело.

Жизнь у Кости стала совсем сироп, началась заново, подарила ему незаслуженный шанс. Теперь он наряжался щёголем, хватал цилиндр и драгоценные свои пижонские очки с голубыми линзами. Шёл на пляж смотреть купальщиков. Странным образом его успокаивало это зрелище. Купальщики, будь они волосатыми толстяками в полосатом или бледными дамами, прячущими шляпки под зонтами – казались такими умиротворёнными, остановленными в моменте. Медленные, ленивые-ленивые эти купальщики в индийской традиции, наверняка, должны были переродиться цветами или хотя бы соленьями – настолько безмятежно они существовали. Костя наслаждался. Он пристально вглядывался в коралловый зонтик Машеньки Уваровой – этой нежной ноты его будней. И думал просто, без всякой поэзии: «Ох, Машенька». А потом переводил взгляд на морскую гладь и думал, но уже серьёзнее: «Вот уж действительно… вещество без огня».

Ближе к полудню Костя ел подсоленную кукурузу и спорил со старым евреем Штраузманом про музыку и покойного императора. Через час, максимум два, все их возвышенные думы рушились о логический тупик: Костя уставал от Штраузмана, а Штраузман уставал от грубой реальности.

Дальше дорога вела к дикому пляжу. Там Костя делал быстрые наброски карандашом, глядя на горы. Для воспевания природы он был слишком претенциозен и юн, поэтому ограничивался чем-то вроде:

“Человечество вывело Бога, как Короля ядов,

А человек в сути - статуя из нарядов!”

Но иногда, посреди этой авангардной пошлятины, проскальзывало что-то настоящее, сияющее. Что-то не умеющее лечь в размер и ритм. Запредельное для слов - сплошное ощущение. Костя просто созерцал пейзаж, растворялся, забывал обо всём и при этом видел действительность в мельчайших подробностях. Какая-то чужая безмолвная мысль тогда проникала в его голову и росла, росла, расширялась, становилась больше Кости, больше южных гор, больше космических пустот. Бесконечная мысль. “Наверное, - думал Костя, - так слабый мой ум воспринимает Бога”. Жаль нельзя перенести Бога на бумагу.

С этим откровением он ужинал в дешёвом ресторанчике с видом на пальму. Ломал вилкой осетра и старался донести закадычному своему другу Витюше (о котором ещё будет сказано немало) запретные смыслы бытия. Однако их беседы всегда представляли собой спор плохого поэта и хорошего солдата. Прямой, плечистый Витюша вежливо улыбался, кивал и опустошал рюмку за рюмкой, а Костя всё говорил, говорил и радовался, как ребёнок, каждому встречному: “Ох, ну, дела, брат!”

Последним пунктом его путешествия значилась маленькая церквушка на границе с рощей. Костя шёл к ней в блаженном предвкушении. Кругом плыл гоголевский густо-синий вечер, звёзды мерцали и, казалось, что за их светом можно различить рай или какую-то иную шутку.

- Что хорошего было за сегодня? - привычно спрашивал отец Анастасий.

И Костя рассказывал про горы, про купальщиков, про откровения, невозможные для стиха. А потом крестился, шёл мимо всех прочих икон к одной - главной для этих глухих мест и главной для его испуганной души. Пресвятая прима Евдокия смотрела на него из серебряного оклада и улыбалась глазами. Костю всегда успокаивал её взгляд. Ни в одном взгляде на свете не было столько тишины.

Он ставил свечу, молился, а потом осторожно, будто перед ним разверзлась могила, подходил к нетленным останкам пресвятой. В стеклянном куполе, без положенной для мощей ткани, лежало крохотное тело - совсем детское, высохшее и безглазое. Костя не боялся. Наоборот! Рядом с пресвятой он опять ощущал ту бесконечную божественную мысль, которую невозможно произнести или постичь. Он часами вглядывался в эту мысль, блуждал на границе ужасного откровения, но пугался в последнюю секунду, отстранялся, забывал. Так, думал Костя, мы забываем те особенные сны, от которых просыпаемся в слезах.

- Всё же это из-за тебя, дура, - шептал он сквозь зубы нетленному телу иуходил спать.

Так безмятежно проходил каждый день в далёком курортном городке. Люди вокруг Кости двигались осторожно и выверенно, как фигуры на доске у старого шахматиста. Пейзажи становились декорациями, впечатления - привычкой.

Хаос в заспанный быт принесло приглашение городского Головы. Тот радушно звал их с Витюшей в свою усадьбу. “В нашем городе, - значилось в письме, - всегда ценили молодость и светлый ум. ОСОБЕННО столичной пробы!” К тому же Голова распространялся о том, что читал некоторое из Костиного: “Сражён гибкостью мысли и неиссякаемым балтским порывом”. Что бы это ни значило.

- Чудо! - приветствовал Костя Витюшу. - Такой день, а этот трезвый!

- Дать бы тебе, Костя, в морду за такие слова. Я всё-таки русский офицер.

- Русский офицер желает нажраться заморскими винами в буржуазном логове?

- Вот и желает, - кивнул Витюша, - заморскими.

Наверное, стоит сказать, что из всех людей этого сварливого и глуповатого пьяницу Костя выделял особой любовью. Витюша был практичным человеком, лёгким и отвратительно-честным. Там, где Костя блуждал закоулками сознания - его друг хватал жизнь как есть, руками. Всегда и во всём являл невозможную противоположность и контрастировал резко, как в той сказке про царевичей. Разве что, оба они были дураками.

Костя обязательно был бы убит в столице или остался бродить там испуганной тенью себя, если бы не решимость Витюши. Долг жизни, как ни крути, высокая ставка для дружбы. Конечно, в ленивом климате курортного городка Витюша раздобрел, запил и обзавёлся румяной возлюбленной, однако его присутствие продолжало излучать надёжность и, скажем прямо, безопасность.

К Голове они прибыли в полдень. Солнце жарило земляничные поляны в саду, низко плавали облака. Усадьба, казалось, была списана с дорогого холста об античности. С поправкой лишь на то, что античность эта понималась явно провинциальным художником. От того бюсты великих философов прошлого смотрели на мир с глуповато-крестьянской надеждой.

Сам Голова удивил Костю. Он привык понимать власть в уродливом качестве. Лишь что-то мелкое и пугливое, считали декаденты, быстрое и костлявое, может возжелать править всеми нами. Какой-то коротконогий приказчик в рыжем парике или одетая в золото летучая мышь. Нет! Голова был Святогор от пят до макушки. Могучий, неторопливый, в чёрном мундире с жирным орденом под сердцем. Он обращался по имени-отчеству и великодушно улыбался в седые усы. Не человек - огромная идея человека.

Из всех гостей Костя узнал одного лишь конюха Гречу, который топтался у входа. Греча, скорее всего, был могуч, как Голова, в своём расцвете, но ссутулился под тяжестью службы. В серой телогрейке с воротом он напоминал стыдливого волкодава и жал руку, не глядя в глаза.

- Здорово-то как! - сказал Греча Косте. - Сподобилися Их Высокопревосходительство как равного звать меня, мужика. Ах, видели бы покойные Их Величество! Слава Богу!

Все эти воспевания простого народа прошли мимо Кости, поэтому он только вежливо улыбался и думал про себя: “Ну, не должен человек быть благодарен, как псина. Какой же это тогда человек!?”

Пировали в усадьбе с размахом. Несчастный Витюша попросту не успевал опьянеть от качества закуски. Красное, белое мясо, сом, икра, картинные фрукты и, конечно, милые беседы под это дело.

Костя быстро расслабился, когда понял, что здесь его ценят и даже восхищаются им.

- И вот это отлично на подумать, - Голова набрал побольше воздуха и процитировал Костино “Человече”, - вот:

Я - вот он

Который понял

Мир - не есть, мир - происходит

Лирик - дрянь, сон чёрной блохи

Гром в люди - это когда дурак

пишет стихи

Костя почувствовал, как стыд печёт щёки. Это старое, наивное, с претензией на глубину не должно быть оценено. Он даже хотел привычно скинуть неловкость на пробу пера, однако Голова одним взглядом снял его порым.

- Ну, умно же, - пробасил тот, - умно же?

Уездная знать сразу кинулась соглашаться. Худший их страх, понимал Костя, раскрыть приезжим свою деревенскую натуру. От того они готовы совершать простирание от одного упоминания “метафизики”. И всё же - такое восхищение лелеяло в нём гордыню.

За этой самой гордыней и, очевидно, вином - Костя не заметил, как прошёл час, второй, вторая бутылка, третья. А главное - он не заметил, когда в залу вошёл юнкер с винтовкой. Костя сперва уловил напряжение Витюши, жилу, выступившую на его шее, и только потом визит нежданного гостя.

- Вот мы всё о вас, - сказал Голова, словно и не замечая юнкера, - стихи волшебные, философия, Анна Борисовна картины малюет. Сказка! А я вот что про себя скажу.

Он приподнялся на стуле, хватаясь толстыми пальцами за ребро столешницы.

- Не могу, родные мои, охотиться более. Отец мой с мужиками охотился, - Голова кивнул Грече, - дед, говорят, на медведя с рогатиной ходил. Может брешут. Не важно! Я тоже охотился и хорошо. А теперь не могу. Жалко животину.

Он развёл руки в совершенно театральном и от того фальшивом жесте, как бы силясь обнять присутствующих.

- И вас, скотов, жалко!

Упомянутая Анна Борисовна охнула и принялась энергично обдавать потное лицо веером. Остальные хранили молчание.

- Вы вот, как дети совсем, - продолжал Голова, - тупые, грязные, тёплые, родные. А я на вас срать хотел! Я вас до нитки обдирал! Я вас на смерть кидал! Я вас…

- Что вы, Вашество! Вы же нам…

Греча не успел договорить, остановленный резким жестом Головы. Тот в один рывок оказался подле конюха. Сейчас его богатырский стан, взамен всякому благородству, излучал только мощь и угрозу. Костя понял, что трезвеет.

- Во те на, Греченька! Что я вам? Что я вам, осёл ты немытый?! Говори!

Греча ничего не ответил, принялся смотреть в свои пыльные сапоги. А Костя, следуя за его взглядом, с ужасом понял - на коврах, на роскошных здешних коврах почему-то куски сухой почвы. От этого зрелища ему стало тошно и тоскливо.

- Знаешь, как мы поступим? - сказал Голова. - Знаешь? Ты вот сейчас возьмёшь и прямо в рожу мне плюнешь! А? Давай? Давай, плюй!

Греча отвернулся. Лицо его стало мягким от ужаса, детским каким-то. Он принялся судорожно бормотать: “Господи, прости… Ой. Господи, прости”.

Но Голова не унимался:

- Ну! Плюй, сволочь! - он перевёл взгляд на юнкера. - Ну-ка, Андрюша, пальни!

Краем глаза Костя увидел, как юнкер вскидывает винтовку, затем раздался грохот и от лепнины с ангелом на потолке брызнули осколки.

- Плюй!

- Не могу, не могу, - бормотал Греча, - пожалуйста! Не могу, не могу!

- Плюй!

- Не могу, не могу, не могу!

Из глаз его катились слёзы. Конюх судорожно сжимал-разжимал кулаки, хватал себя за плечи, отпускал. Потом он начал резкими движениями приглаживать волосы, причём с такой силой, словно пытается раздавить руками череп.

- Не могу! Не могу! Ой, Господи! Не могу! Не могу!

- Свинота, - спокойно сказал Голова, - просто свинота.

Затем перевёл внимание на остальных. В тёмных его, огромных глазах переливалось буйство. И Костя зачем-то подумал: “Может ли человек с такими большими глазами - так злиться?”

Голова провёл пальцем по раскрасневшейся шее. На миг показалось, что он очнулся от безумия, что в нём снова зарождается мысль, однако он мгновенно сморгнул её.

- Все вы, - охрипше произнёс Голова, - здесь в моей власти. Никто отсюда не уйдёт, пока не плюнет мне в лицо.

Греча забился под стол. Анна Борисовна рухнула в припадке, переворачивая стул. Юнкер снова вскинул оружие, на этот раз он целил в людей. Лицо его было совершенно звериным, но не хищным, не волчьим или медвежьим, а скорее телячьим. Выражение полного отсутствия всякого ума. Он, юнкер, не человек, он надёжная тренога для винтовки сейчас.

***

Всё началось тридцать лет назад с пресвятой примы Евдокии. Она родилась в до боли набожной семье, отец бил её за неповиновение, мать боялась каждого шороха. Дважды Евдокию притапливали за своенравие. Ребёнком она бежала из родного городка в сияние столицы. Там её приютил хромой балетмейстер Шмелёв. Он не давал ей спуску, всячески истязал и, как поговаривают, имел особые виды на девочку. К шестнадцати годам на выступлении Евдокия разрыдалась посреди сцены. Упала и начала утробно выть. Никто не осмелился подойти к ней, настолько ужасен был этот вой. Он шёл, казалось, не из груди, а откуда-то из-под земли, сотрясал софиты. Внезапно Евдокия будто проснулась. Уселась на краю сцены и начала говорить с людьми. И слова её звучали невозможно, их нельзя было впитать и постичь. Губами Евдокия произносила такие простые вещи. Что мир - есть мир, что океан - вещество без огня, что на небе облака, а на земле - деревья. Но люди отчего-то рыдали, бились в экстазе, отпускали все страхи и обиды.

Евдокия недолго прожила после этого выступления. Она вернулась в родную глушь, где вскоре отказалась от еды, высохла и, ходят слухи, в один день по желанию остановила своё дыхание.

Однако память о проявленном ей чуде взбудоражило мир. Евдокию канонизировали и воздали её останкам все возможные почести. Но это было лишь началом. Вскоре люди начали разносить её откровения, выкрикивать неизвестные им смыслы во всеуслышание. И началась лихорадка. Она проявлялась дурманом искренности. Сперва человек становился до одури честен, признавал свои слабости и грехи, потом впадал в безумие, вскрывал такие глубинные тайны своего существа, что мурашки шли по коже. Слой за слоем такой человек снимал с себя все ограничения, всё, как говорится, нравственное, людское и становился подобием дикого зверя.

Невозможно описать весь хаос, поднявшейся после этой заразы. Люди натурально давили людей, живые говорили с мёртвыми и Лев Толстой, говорят, ушёл из Ясной в неизвестном направлении.

Костя с Витюшей покинули столицу в самый разгар эпидемии, и решили остановиться в родном городе самой пресвятой, в надежде найти спасение у её мощей. Потому как изначально слова её несли лишь радость и свободу, но кто же знал, что в открытый мир она принесёт смерть и разруху.

После вчерашнего происшествия в усадьбы Головы - стало очевидно - зараза пришла и на родину Евдокии. Потому Костя суетился с чемоданом и всё уговаривал Витюшу.

- Очень торопиться, очень торопиться надо, Витюша. Сам же видел.

Витюша, в свою очередь, хозяйничал на кухне и не обращал никакого внимания на тревогу Кости.

- Ты же своими глазами видел, Витюша, - продолжал Костя, - плохо, плохо дело.

- Не хуже,чем везде. Надоело, понимаешь. Хватит с меня бегать. Ну, сдурел Голова - пусть. Мне в него плюнуть не жалко. Никуда я не поеду.

- Не поедешь!

- Нет. Не оставлю же я Дуняшу.

- Ах, Дуняшу?

- Дуняшу.

Так звали возлюбленную Витюшы. Она была полной провинциалкой с хронической розацеей и замашками Великой Княгини. Витюша познакомился с ней по чистой случайности - ища глупую, добрую бабу. Так и сказал: нужна мне, Дуняша, глупая, добрая баба. А мне, ответила Дуняша - простой, рукастый мужик. Так чудом из их легкомысленного союза - родилась возвышенная любовь.

- Я, может быть, - продолжил Витюша, - намерен делать ей предложение.

- Витя! Витюша! Ты вообще не понимаешь…

Костя осёкся. Ему подумалось: вдруг друг тоже заражён, как и Голова и неизвестно кто ещё. И сейчас в его сознании всё упрощается до этой великой любви, затупляется ощущение реальности.

- Ты знаешь, Костя, как младшего брата тебя люблю. Непутёвого немного, суетливого, но как брата. Давай ты мне просто доверишься, а я со всем разберусь. Ага?

Костя вздрогнул. Почему-то выбранное сравнение с младшим непутёвым братом укололо его в самую душу.

- Конечно, конечно, - ответил он, - ты разбирайся, а я пойду прогуляюсь.

И он быстрым шагом направился к церквушке, чувствуя как сгущается тревога. В святом месте он надеялся найти ответ, но внезапно встретил там напуганного седого господина, зачем-то притащившего в церковь чайник и юродивого паренька Юшу. Ничего не говоря им Костя двинулся к телу пресвятой. Долго сидел над ним, пытался поймать эту неуловимую, бесконечную мысль. В ней-то, в ней, думал Костя, абсолютное решение, и откровение, и радость. Так он сам не заметил, что уснул. Последнее, что видел Костя в полудрёме - трещина, проступившая на иконе.

***

Костя проснулся посредине ночи. Ему снился короткий кошмар, в котором то ли щенков, то ли просто какие-то розовые сгустки жизни топили руками в стальном ведре. Скулёж, этот сплошной хриплый скулёж - не покинул его и на пробуждении. Костя заморгал, поднялся на локтях и увидел, что в дальнем углу церквушки юродивый Юша давит ногой седого господина. Господин при этом никак не сопротивлялся, только скулил и кутался в тряпье, словно хотел отгородиться одеялом от дурного сна.

А Юша завывал утробно:

- Ай-й-й! Не стало России!

И горловой его бас, вплетённый в тоненький когда-то, почти детский голосок - делал эти слова особенно страшными.

Костя хотел незаметно проскользнуть мимо юродивого, но задел ногой чайник седого господина. Юша мгновенно повернулся на звон, а потом - и это было страшнее всех слов - улыбнулся. Опустошенное его лицо стало добрым и понимающим, а ещё показалось, что Юша очень стар. То есть старше положенного человеку срока. Старше святынь вокруг и самого понимания святости, запечатлённого в них. Костя, не выдержав этой улыбки, выбежал из церкви.

Ночной город встретил его стоглавым чудовищем из дыма, поднимающемся от скучных когда-то улиц. Зарево пожара высвечивало небо, и звёзды на нём таяли жёлтыми жирами.

Косте не хватило храбрости броситься к роще. Вместо этого он направился к дому Витюши. Этот слишком пьяный, успокаивал себя Костя, чтобы впасть в безумие. Этот точно спасёт. Пусть его нужно искать в аду пылающего города, но ведь он выведет, обязательно выведет их потом из этого ада. Костя сейчас лихорадочно нуждался в направлении, в словах: “Не дури, брат. Пойдём тихонечко”. И ради этих слов - он намеревался принять любую опасность. Слабый, слабый человек, готовый положиться на смерть, чтобы его, возможно, спасли от смерти.

Он бегал от дома к дому, прятался в виноградных лозах, укрывался за перевёрнутой телегой. Что-то рвануло в соседнем квартале, и Костя поскользнулся, пополз на четвереньках к покосившемуся забору. Там с обратной стороны - его глазам открылось жуткое зрелище. Юнкер Головы или какой-то другой юнкер. Не важно! Некто в форме тащил старого еврея Штраузмана за волосы, напевая, как бы в насмешку, “Лимончики”.

Костя не мог спасти Штраузмана. Более того - у него даже не возникло мысли о спасении. Он дождался пока юнкер свернёт у галантереи, и бросился дальше. Тени, огни, грохот и вой - всё стало явью, всё стремительным потоком хлынуло в его скучную курортную жизнь из далёкого прошлого. Костя видел, как безумец просто так, с шага, метнул бомбу в витрину и мгновенно обгорел в осколках, переоделся в огонь и побежал живым факелом в ближайшую стену. Видел убитого человека в дорогом костюме. Человек умер причёсанным. Грязь, пыль и раны отчего-то не тронули его тело, лишь мизинец на левой руке был окровавлен.

Костя видел пляж, залитый лунным светом. Сломанные зонтики и другую, другую, ложную, ненастоящую Машеньку Уварову, валяющуюся в песке с задранной юбкой. Эта другая, придуманная, видно, дурным освещением Машенька - звонко хохотала, призывая толпящихся подле неё мужчин раздвинутыми ногами.

Простой в прошлом маршрут, замечательный курортный променад, утренний ритуал его - сейчас выдул из Кости все остатки сознания. Он пришёл к дому Витюше бормочущем невнятное калекой. Не человеком, а проявленным страхом.

Дверь оказалось незапертой. Сквозняки толкали створку от стены к стене. Внутри воняло чем-то кислым, испорченным. А потом Костя услышал тяжёлое, грудное дыхание. Витюша сидел за столом в полной темноте и руками хлебал суп из кастрюли. Он чавкал, всасывал жижу и хрустел капустой. Делал паузу на протяжный вдох. Казалось, вбирал в лёгкие всю нестерпимую духоту комнаты.

- Витюша, - тихо позвал Костя.

Витюша поднял на него взгляд.

- Будешь? - сказал он, кивая на кастрюлю.

- Пойдём, Витюша. Пойдём, пожалуйста. Нам срочно надо идти.

- Куда это я пойду? - он зачерпнул хорошую горсть с гущей. - Я же её так не оставлю.

Какое-то время Костя исступлённо моргал, пытаясь понять о ком идёт речь. Потом увидел. Дуняша лежала на кровати, широко раскинув руки. Спящие так не лежат, конечности их не деревенеют и на лица им не кладут белую простынь.

- Кто это сделал? - прошептал Костя.

- Дурак, - отмахнулся Витюша, - дурак ты, Костя, и она - дура. Пришла ко мне, стерва. Всё говорила, говорила, говорила чепуху. И я вдруг понял.

Витюша отодвинул кастрюлю и лениво потянулся.

- Понял я, Костенька, что не люблю. Мне сразу очень обидно стало, так обидно, что я сделал глупость.

- Сделал глупость, - безвольно повторил Костя.

- Но ты послушай! Глупость - это мне тогда показалось. А потом стало так легко. Я же думал, Дуняшка простая и тёплая, а она… говорила, говорила, говорила. А когда перестала - всё опять сделалось просто.

Он утёр рукавом жирные губы и радостно добавил:

- Стало припеваючи.

- Витюша, брось. Ты брось, пожалуйста, Витюша, - Костя заламывал руки, не зная, что добавить, - лихорадка. Это лихорадка.

- Точно - дурак, - Витюша попытался подняться, но пьяно рухнул обратно на стул, - никакой лихорадки нет. Это всё - мы. Это мы и ничего не надо придумывать. Я перестал придумывать и мне при-пе-ваючи.

- Витюша…

- Кончай дурью маяться! Давай, садись есть. Вечно ты выдумаешь какую-то дрянь и портишь себе голову. Давай спой лучше или что ты там делаешь.

- Витюша, я тебя очень прошу, - Костя встал на колени, - Витюша, я тебя умоляю. Мне страшно, Витюша. Спаси! Я прошу. Спаси, спаси, спаси!

- Не-а, - Витюша вдруг погрузился в какое-то злое веселье, - не буду, брат. Я… вот, да. Всех спаси, всем помоги. Устал я от тебя и от твоих соплей. Сам себя спаси.

- Витюша…

- Сам себя спаси! Никакого в тебе хребта нет. Одна жижа. Ты слякоть, Костя.

- Слякоть, слякоть. Я слякоть, Витюша! Спаси!

- Не-а, - он захохотал, - не-е-ет. Не буду.

- Ну, прошу.

- Нет!

Костя медленно поднялся. Руки его дрожали, пытались уцепиться за воздух, за что угодно уцепиться. Он же совсем… он слякоть, правильно. И хребта у него нет. Ему необходимо за что-то держаться.

- Я же как брат тебя, Витюша, - заныл он с новой надеждой.

- Как брат, ага. Непутёвый, безвольный, паршивый младший брат. Пшёл вон из моего дома!

- Витюш…

- Пшёл!

Что-то тогда надломилось в Косте. Что-то вечное, скрепляющее его неисчислимые страхи - рухнуло, перестало. И этот подавленный ужас, который он много лет хранил в душе - хлынул безжалостно, захватил его с головой. В беспамятстве Костя скитался по разграбленным улицам. Рыдал, бил кулаками землю, катался в пыли. Рядом стреляли, сыпались осколки, дым перехватывал дыхание, но Костя не обращал внимания. Его захлестнула такая невообразимая обида, такое тёмное горе, что весь окружающий хаос вдруг сделался декорацией, театральными подмостками его великой истерики. Все - сдохли! Все должны сдохнуть! Пусть все перестанут его - такого доброго, такого ранимого - мучить. За что же он так страдает? За что его так ненавидят? Кто его спасёт? Спасёт! Его спасут! Его должны спасти!

За эту дребезжащую мысль Костя ухватился из последних сил. Спасти. Пресвятая Евдокия его спасёт. Она-то родная, она-то всё понимает и, прежде всего, из-за неё он так несчастен, она начало всего.

С этим болезненным пониманием Костя пробирался по трупам к церквушке. С каждым шагом он всё сильнее истончался. Припадал к земле, подобно животному, становился пылью на лицах убитых, грохотом в небе. Человеческая его оболочка, казалось, стала подвижной, гибкой, свободной к любым состоянием. Костя ревел и хохотал, бился в экстазе от простого осознания: больше у него нет слов, больше ему не нужны слова! Можно реветь, вопить и смеяться. Можно рыться в грязи, в нечистотах, обнимать трупы, выть на солнце. Больше ничего не может его сковать. И смерть, даже смерть теперь придумана не про него. Смерть для людей, для их правил и традиций, а он уже и не человек вовсе. Он поток, переливающееся отражение всего в мире. Он идёт повсюду.

У входа в церквушку сидел Отец Анастасий. Он обнимал колени и отчётливо повторял:

- Дочь! Дочь! - круг за кругом. - Дочь! Своими руками… такую дочь!

Костя не обратил на него никакого внимания, пошёл дальше. Внутри стояла остановленная, отрезанная от безумия города тишина. Лишь мерное чавканье слегка будоражило её. Там, у иконы примы Евдокии стоял на коленях Юша и жадно грёб куски нетленного тела из разбитого купола. Запихивал их в рот и проталкивал пальцами до самой глотки.

Косте стало так нестерпимо смешно от этого зрелища. Он сам не заметил, как начал приплясывать возле Юши. Кружить, задевать его волосы рукой, мычать над ухом. Пусть испугается, например. Пускай поиграет с ним. Юша не реагировал, сосредоточенный на своей отвратительной трапезе. Тогда Костя кинулся на него с кулаками. Бил по затылку, по шее, душил, душил, вдавливал в мраморный пол. Юша слизнем обмяк в этом противостоянии. Только успевал вжимать голову в плечи и жмуриться.

Костя устал от него, отбросил и вдруг обнаружил, что у него самого в руке кусок мяса нетленного, и он уже тянет, тянет его к губам, обнажает зубы. И мысль, снова та бесконечная мысль, но в этот раз проявленная. В этот раз звучащая, как Спасение! Ему только и надо - вкусить святой плоти и сразу наступит радость, сделается он единым с Евдокией и перестанет бояться.

В этот момент Костя проснулся. Проснулся по-настоящему, впервые за жизнь проснулся. Аккуратно сложил мощи обратно во клад. Поднялся на ноги. Над ним возвышалась икона Евдокии, щёку её пересекала длинная трещина. А из трещины на Костю смотрели голубые-голубые глаза.

- Что такое человек? - спросил Костя. - Человек - это то, что задаёт вопрос. Что такое мир? Мир - то, что есть. Что есть? Есть я. И всё при-пе-ваючи.

То божественное, всеобъемлющее, непомерное для стиха или прозы - вдруг стало частью Кости. Он перешагнул границу этого, как он думал раньше, чудовищного откровения и оказалось, что кроме откровения ничего в мире и не существовало. Только сам Костя придумывал себе новые и новые наваждения, усложнял и запутывал. Правда лежала перед самым носом, но он был слишком болен, слишком омрачён, чтобы её заметить.

Костя подошёл к Отцу Анастасию и прошептал ему на ухо что-то такое, что нельзя выразить словами. Что-то такое, чего Костя и сам не понимал, просто знал. Анастасий поднял на него взгляд, и ужас в этом взгляде сменила тишина.

Так они отправились в город, неся за собой лекарство, и рассвет, и тополиную пену.