Часы

Он искал часы весь день. Острым скальпелем печаль изрезала грудь и сердце, полоснула по горлу так, что вот бы расплакаться! Но нет, надо держаться. «Как я… без отцовских часов…» — отчаивался Евгений Васильевич, шаркая по улицам Парижа, но остановился у ресторана. За окном читал меню старик, тот самый! «Может, часы подобрал он?»

Мужчина вошёл в заведение. «Ну, я же не расспрашивать собираюсь, так, спросить... Как поздороваться по-французски? Я не покажусь навязчивым?» 

— А-а-а-а! Это вы? — старик с любопытством оглядел Евгения, подался вперёд и отложил меню. Его темно-зеленые глаза горели добротой, а форма подбородка выдавала мягкий, спокойный характер. На морщинистой руке жалобно меркли до боли знакомые часы… — Я вас вспомнил, мы столкхнулись на улице. У вас упал футляхр… Позвольте, из-ви-няться! Я готов вас угощать...

«О, так он по-русски шпарит…» — Евгений отвесил признательный кивок и подсел, вглядываясь в часы. «Каково вам на дряхлой руке? Я вас верну, обещаю… — взглянул на деда.— Как раз после тебя из футляра и пропали. Врезался в меня, подал коробочку, а когда я открыл — ни часов, ни его уже и нет! Ну, че лыбишься? Старперище! За все ответишь…»

Старик обвел циферблат розовым ухоженным ноготком и сказал:

— Смотхрите! Какие мне chrono дочка потахрила!

— Дочка? «И у меня дочка есть… — пролетело в голове» А расскажите? Ну, о ней? Подробно.

Старик зажевал сухую губу, положил руку на шляпу, лежавшую на соседнем стуле…

«Ага, прокололся! — подумал Евгений. — Сбежать хочешь?..»

…и убрал ворсинку. Сначала он рассказал о дочери, о юной, милой женщине, а после о том, как лишился жены и сына — авария. Когда его выгнали с работы, он устроился в прачечную и вкалывал до посинения, только бы заработать дочке на будущее… «Милая, пхриветливая! Всегда вечехром пишет, спокойно ночи желает… солнышко моё, огонёк — ах, а какие у неё волосы рыхжие! Вся в мать…»

Евгений смотрел на него с изумлением и восторгом. Облегчение и растерянность положили ладони — нежную и холодную — на сердце. Ведь такой человек не то чтобы украсть, а ругнуться не посмеет! И как похоже сложились их судьбы! Ведь у Евгения тоже… трагедия случилась… Мужчина тяжело вздохнул, поерзав на стуле, схватил себя за волосы и заговорил:

— Извините, что на вас… ну подумал, что вы часы… украли… — последние слово он проглотил и завертел в руках перечницу. Старик все услышал и вытаращился, Евгений продолжил, — да развелся сегодня, жена заявила: «выбирай: семья? Или часы?»… ну, я и выбрал… А что? Лишний я был для семьи... Деньги им только подавай— и все… от моей-то дочурки — ни привет, ни пока не услышишь… никогда с работы не встречают… может, потому что я часы… любил больше? — он помолчал. — Ведь часы-то — все, что осталось… от отца… он тоже в аварию… угодил…

Подняв руку, старик заказал вина и дружелюбно, с пониманием, подмигнул.

— Рассказывайте!

Подбодрившись, Евгений откинулся на спинку и уставился на хрустальную люстру. В глазах — звезды и огни:

— Я любил отца. Когда он возвращался из бухгалтерии, я вылетал в прихожую и виснул на папиной правой ноге. А папа шатался, мол, сейчас упадет, а я силач. — почесал затылок. — А зимой? Зимы-то у нас в России! Знаете?

— Знаю, — фыркнул старик. — Мне интехресна Россия и русский язык. Говохрите, пожалуйста, помед-ленне…

Евгений улыбнулся и продолжил:

— Снега по колено, мороз острый - ух! Так мы — айда в парк... и вечно отец укутывал, приговаривал: «не дай Бог, сынок мой, заболеет…» За такие слова я терпел и колючий шарфик, и свой неуклюжий вид! Папа вылетает из-за дерева, и я корчу рожицу, высунув язык. Меня подхватывают, подкидывают — и я легок, как птичка, в безопасности, но все же боюсь чего-то!

Старичок привстал и, растроганный, похлопал мужчину по плечу. Но голова рассказчика поникла, на хмурые брови упала тень от сжатого перед лицом кулака, и только губы подрагивали в легкой улыбке:

— Его сбила машина… э… машина сбила, когда мы из парка шли… в кафе… согреться хотели… а он себя на уме, гордый… наплевал на правила и стал переходить дорогу, хотя в паре шагов был… э… пешеходный переход… понимаете? Н-ну… я тянул за руку, говорил, не положено… ему не нравились, когда перечили, и своим «пиканьем» я только подлил масла в огонь… ну, и вырвался он… упрямо за собой зазывал, а там машина, на скорости большой… в него… скользкий асфальт… Прям на глазах моих…

Евгений помолчал, унимая дрожь в руках. Слёзы скатились по щекам.

— А дальше все как… в тумане, вспоминаю урывками… стою где-то и… и часы пальцами перебираю… трогаю циферблат, задеваю ногтями заводской номер на задней части. Запомнил его, навсегда… 01320…

— Я вам сочуУствую…

Они помолчали. Казалось, доверие и сочувствие друг к другу, у обоих, окрепло. Это чувствовалось.

Блеснув, молния разрезала черное небо за окном. Старик вздрогнул. Евгений — не двинулся. Ястребиный взор, полный ненависти и обиды, замер на руке с пигментными пятнами. Часы сверкали на ней.

По стеклу задолбили капли, а на стенах Лувра загорелись фонари. В зале гундосили, смеялись и басили, бренчали то вилками, то чайными ложками — все чаще заказывали чай и кофе. В дальней части, у бара, заиграл оркестр, свет потух и гости притихли. Ритм блюза потек по половицам прямо к ногам, и во всём зале засвистели, затопали, защелкали и застукали по столу пальцами.

Чувствуя, что разговор подошел к концу, знакомые приступили к ужину. Евгений ел с аппетитом, точно три дня голодал. Старик расстегнул манжеты перед трапезой и с трепетом прожевал кусочек тунца из нисуаза. У таких людей дома и пылинки не сыщешь, вещи в порядке, даже книги на полках стоят по размеру.

Наконец, повставали из-за стола, оделись. Мужчина протянул старику шляпу и пробубнил:

— Извините, что вас обвинил. — поглядев на туфли, весело предложил, — может, до дома вас провожу?

— А я не прочь, — кивнул старик, — давайте.

Вышли на улицу. Пахло озоном. Прохладный ветер заигрался с волосами и усилился, так что указания старика: «налево, а там — направо» прерывались. И Евгений, пряча нос в воротник, взял старика под локоть и заторопился, хлюпая по лужам. 

За поворотом одинокий фонарь выхватил обшарпанный угол жилого дома. Свет лился на него дорожкой золотого навата…

Во внутреннем дворике-колодце чёрная рука высотою в три этажа скрипела и шаталась, постукивая в дребезжащие окна костлявыми пальцами. «Наверное, летом тут красиво» — подумал Евгений и обошел садик — пятнышко грязи, окруженное бордюром и дорожкой из кустарников. Густая зелень объяла стены цокольного этажа, в особенности козырек подъезда, к которому они шли. У подножья лестницы Евгений наткнулся на стул, столик, поморщился и продавил ногтями ладони; на душе, как и перед глазами, — темнело…

В подъезде он встал у двери, переминаясь с ноги на ногу и дыша на замерзшие пальцы. Этажом выше шумел телевизор. «Не дурно». Плиточный пол блестел чистотой и пах моющим средством. Он заметил это отчасти для того, чтобы отвлечься, прицепиться вниманием к незначительной вещи, избавиться от… от… чего? Почему он успокаивает себя? И… с фига ли так теряется? Злоба забурлила в горле сильнее. «Дождь, дождь виноват. От него и голова болит!» Мысль удалилась в глубь сознания и затихла. Уже не его мысль.

Старичок поднялся на две ступеньки и кивнул:

— Всех благ!

И они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Но во взоре Евгения засела пустота, точно видел он происходящее на другом конце Парижа, сквозь душу старика, сквозь стены…И ласковая теплота, которая наполняла подъезд и пахла вишней — пропала.

Старик приподнял шляпу, коснулся перил и зашагал по лестнице.

Евгений, пятном, подбежал впритык, сзади; голова — набок; оскал; в уголках кривых губ набухла пена; глаза — пламя.«Не надо! — взмолился старик, чувствуя хватку на воротнике. — Прошу вас!».

И вдруг! Лбом в перила.

У Евгения перехватило дыхание. Рука задрожала, и чтоб не чувствовать страха и волнения он ударил старика ещё раз. И ещё, и ещё… Вены пульсироваои на висках — голубые, как змеи, как молнии.

— Не дай Бог… — квакнул убийца и размозжил деду нос, сломал челюсть — сыночек мой! — (удар!) — Заболеет…

На почтовых ящиках столпились тени. Старик вскрикивал, хлюпал и булькал кровью, вздрагивая слабо, как паутинка. Поцарапал мужчине щеку. Ухватившись, Евгений впустил ногти в затылок, морщась от липкой, разящей крови меж пальцев — и забил, в три раза быстрее, что было сил. Снова и снова. Перед глазами замелькали красные цифры: 01320. Он улыбнулся — стало игриво, как тогда, когда папа подкидывал его маленького в зимнем парке…

Погнутые перила дрожали и гудели.И вот, успокоились. И ночной мотылек обжигал крылышки о лампу, и темные кружева вились и плясали на красных, влажных стенках. Пахло металлом. Кровью. И ужасом. Шляпа скатилась по лестнице и, покрутившись, сделав эдакий реверанс, замерла. У вмятой головы.

Сверху распахнулись двери, соседи выскочили на пролет и затопали. Евгений стянул часы, но не убежал. Теплая, победная радость разлилась по вялому телу — от вида лужи, которая растеклась в ногах… Пальцы щупали холодный циферблат, размазывая кровь, проверяя — взаправду ли, не кажется? — гладили ремешок и задевали ногтями заводской номер на задней стенке: 01321.

Мужчина замер.

Захотелось выпить. Напиться. А потом броситься под машину. Только бы не чувствовать. Как рушится. Все. Внутри.

«Всего одна, всего одна. Цифра. Отличается!»

И мысль расколола рассудок.

***

Евгений Васильевич мой папа. Помните? Я дочка его, студентка, учусь на матфаке, второй курс уже, ну, это так, к слову… Так вот, арестовали папу тем же вечером. Соседи старика позвонили в полицию, доказательством послужили записи с камер. Они пригодились и мне, как и папины показания в суде, чтобы написать рассказ.

Была у отца привычка — проверял, лежат ли часы в футляре тогда лишь, когда оставался один. Видимо, он направлялся в отель с этой целью, но столкнулся со стариком, а дальше вы знаете. Да был вообще ненормальный. Всюду с этими часиками своими таскался, а мы-то с мамой терпели, да даже ради часов бросил — нет, чтобы на колени упасть, извиняться? Ненавижу его…

К слову, в ночь перед отъездом от нас с мамой, он положил футляр с часами в пальто. А пальто — повесил на стул у кровати.

Побоялся забыть.

Ну, я их и украла.