И повернут воды вспять

       Меня зовут Илья Стальнов, и я глубокий старик. Я не маразматик, хотя многие дожившие до такого возраста, расстаются с реальностью, окончательно уходя в мир воспоминаний. Я участвовал в большой войне, которая была много десятилетий назад, но не люблю об этом вспоминать. От той войны у меня остались орден, несколько медалей, какие-то льготы от государства, и преследующая меня десятилетиями боль от застрявшего в левом плече осколка снаряда. Но, мой рассказ не о человеке, который прошел войну, не о жутких впечатлениях от кровавых событий, когда земля и небо не раз за день менялись местами. Он совсем о другом. Несколько лет назад я похоронил жену, с которой мы прожили в мире и согласии целую жизнь, и остался один в двухкомнатной квартире в центре города. Мой младший внук как раз женился, и молодой семье нужна была жилплощадь. И я позволил себя уговорить… Теперь обитаю в интернате для стариков, среди таких же ходячих развалин, как я. Дочь и внуки исправно посещают меня раз в месяц, и я всегда рад их визитам. Особенно, когда они привозят с собой правнучку… В помещениях, стены которых выкрашены отвратительной бледно-зеленой краской, стоит постоянный запах лекарств, мочи, немытых тел – непередаваемый запах старости, увядания и распада. Каждую неделю отсюда кого-нибудь выносят навсегда, смерть внимательно следит за тем, чтобы в доме престарелых не стало слишком многолюдно, у каждого из нас, здешних обитателей, она стоит за плечами, я чувствую спиной ее ледяное дыхание. 

***

Делать мне здесь абсолютно нечего, разве что смотреть дурацкие передачи по телевизору. Раньше я читал книги и газеты, но в последнее время для меня стало трудно разбирать текст даже в очках. Иногда к нам приезжают разнообразные шишки из городской администрации, или из какой-нибудь шайки, прячущейся под маской благотворительной организации, жмут руки, дарят подарки, фальшиво улыбаясь под вспышками фотоаппаратов. Потом они уезжают, оставляя обитателей дома престарелых наедине со своими годами и болезнями. И персоналом. Нет, ничего плохого о большинстве сказать не хочу, многие тех, кто за нами ухаживает – нормальные и доброжелательные люди. Но, есть среди них и ублюдки. Такие, например, как Силуянов. Имени его я не знаю, и знать не хочу. Он – санитар, в обязанности которого входит следить за тем, чтобы старики были умыты, накормлены и не лежали в собственном дерьме. Но, когда дежурит Силуянов, это значит, что мы не получим ничего кроме оплеух. Убрать постель из-под лежачего – выше достоинства этого двухметрового дылды с гнилыми зубами. Раньше он работал инспектором в колонии, пока его не выгнали за пьянство. Он перепробовал много разных работ, но отовсюду его с треском вышибали из-за пристрастия к «зеленому змию», пока, наконец, через какого-то родственника, ему не удалось устроиться сюда. Здесь его тоже редко видели трезвым. Когда у Силуянова заканчивались деньги на выпивку, он не брезговал даже тем, чтобы отбирать деньги у стариков. Месяц назад, пошатываясь, он ввалился в мою комнату:

   - Дай стольник, дед! – Потребовал он, смрадно дыша на меня сивушными парами.

     - Заработай, - возмущенно ответил я, зная, что Силуянов все равно не отстанет. Просто у меня еще осталась гордость. Гордость человека, выжившего там, где погибли миллионы. И эта гордость просто так не позволяла уступить мерзавцу. Правда я осознавал, какое сейчас представлял жалкое зрелище. Сейчас я мог напугать разве что мелкого мышонка, впервые выбежавшего из мамкиной норы за плинтусом.

   - Ты че, борзый, дед? Совсем страх потерял, а? Сейчас шмон устрою!

          …Его кулак толкнул меня в грудь. Несильно, но для меня нынешнего вполне достаточно. Я валюсь на койку, а санитар вытряхивает ящики из моей тумбочки. Через минуту его добычей становятся три пятидесятирублевые купюры. Больше там просто нет. Из своей пенсии я помогаю внукам. Мне деньги без надобности. Спрятав купюры в карман халата, и погрозив мне кулаком на прощание, санитар ушел, бормоча себе под нос мерзкие ругательства – весь мир был перед ним виноват.

          …Марина Солодовникова – совсем другой человек. Ей лет пятьдесят, или около того. Я знаю, что жизнь у нее не удалась – муж бросил ее в свое время с двумя маленькими детьми, и с тех пор она так и не нашла себе спутника жизни. Но, это не заставило ее озлобиться. Она одна растила детей, при этом на работе всегда оставаясь приветливой и чуткой. В прошлом году у меня посреди ночи прихватило сердце. Если бы тогда была смена Силуянова, эту историю сейчас некому было бы рассказывать. Марина услышала, когда мой сосед по комнате, одноногий татарин Равиль, позвал на помощь. Она вызвала скорую, и меня сумели оставить на этом свете.

 Своего директора мы, обитатели дома, видим достаточно редко. Директора, точнее директрису зовут Анфиса Полянская, она ездит на красной импортной машине, в марках я не разбираюсь, и предпочитает такую же яркую косметику. Кто-то из наших говорил, что недавно эта представительная дама выстроила себе трехэтажный загородный особняк. Мне не хотелось бы знать, на какие деньги ей это удалось. Может ей достался богатый супруг-бизнесмен, не знаю. Когда Анфисе доводилось общаться с «контингентом», то она всегда держала у носа платочек, смоченный французскими духами. Видимо, старческий запах был для нее непереносим.

 О ком еще из моего окружения есть смысл упомянуть? Разве что, о своем соседе по комнате. Татарин Равиль был намного младше меня, ему в этом году исполнилось восемьдесят. Родни у него не осталось, вырос он детском доме. Жизнь пошвыряла его по стране, в двух городах остались жены с детьми. Но, после того, как во время аварии на производстве, Равиль лишился ноги, он стал никому не нужен. И под конец жизни он очутился здесь, в одной комнате со мной, неразговорчивым ветераном большой войны, о которой я не люблю вспоминать.

   Как же я забыл сказать о шофере? Сам не знаю, наверное, и в самом деле у меня начинается рассеянный склероз, которым страдает половина тех, кто живет в нашем учреждении. Шофера зовут Владимир. Владимир Серпухов. Ему лет сорок, то есть столько же, сколько санитару Силуянову, но это два абсолютно разных человека. Володьку никто и никогда не видел мрачным, его стихия это смех. Если ему доводится общаться со стариками, он всегда находит необидные шутки, от которых жизнь не кажется столь безысходной. Светлый человек, хотя я долго недоумевал, чего он забыл в нашей дыре, на своей низко оплачиваемой работе.  Только недавно Равиль мне сказал, что у Володи в доме престарелых живет мать, Светлана Грекова. Он не мог взять ее к себе, так как сам с женой и сыном обитал в однокомнатной хрущевке. Поэтому он и устроился сюда, хотя его и звали в фирму, где он мог зарабатывать в два раза больше. Не далее, как пять дней назад к его матери сунулся санитар Силуянов, у которого опять не было денег на выпивку.  Через пару часов приехал Володя Серпухов, пообщался с матерью, и вечером Силуянова многие видели с огромными лиловыми кровоподтеками на лице. Володя – молодец, но всех сразу стариков он защитить не мог.

 Дни в интернате престарелых похожи один на другой. Сплошная серая, безрадостная пелена. Очень часто меня охватывала тоска, хотелось идти куда-нибудь, прочь из этого места, далеко-далеко, и никогда не возвращаться. Часто мне снилось море. В первый раз в жизни я, уроженец средней полосы, попал на море через несколько лет после войны. Мне было тогда чуть больше тридцати, жене едва исполнилось двадцать семь, мы были молоды, веселы и полны сил. Я помню залитые солнцем крымские скалы, соленый воздух и море, которое совсем не было черным, как оно называлось. Наоборот, оно оказалось ярко-синим, как глаза Людмилы, моей жены. Нырнув, можно было разглядеть на дне даже самые мелкие камешки, настолько прозрачной была вода. Я всегда с неохотой просыпался после таких снов. Мне хотелось назад, в тот очень далекий год, снова увидеть те места, которые постепенно залечивали раны отгремевшей войны.  Как-то, оставшись в комнате один, будучи в особо тоскливом и мрачном настроении, я обратился к Богу:

        - Господи, я больше так не могу! Пусть я закрою глаза, а когда я открою их снова, я снова буду там, где море и солнце… - Я, грешный, просил господа о смерти. Когда я был молод, нас убеждали, что бога нет, а все, что о нем говорят – это выдумки воинствующих мракобесов. Повзрослев, я понял, что все то, в чем нас убеждали – это ложь, и не сразу, постепенно, начал обращаться к Нему со своими молитвами. Не знаю, слышал ли меня Вседержитель, но мне от этого в трудные минуты становилось легче…

***

 Вчерашний закат был необычным. За все долгие десятилетия своей жизни я не видел такого заката. Небо на западе переливалось оттенками алого, серебристого и сиреневого.  Будто до наших мест добралось северное сияние. Правда, на северное сияние происходящее не было похоже. Мне доводилось бывать в Петрозаводске и Архангельске и видеть настоящее северное сияние. Так вот, то, что творилось вчера на небе, с ним не имело ничего общего. Мои соседи по дому престарелых, те что были моложе и могли читать газеты, говорили что-то про плохую экологию и выбросы с недалекого от нас химического предприятия. Когда в общем зале включили телевизор, то из передач новостей мы узнали, что такой же закат наблюдался повсеместно, во всех часовых поясах. Выступили несколько ученых, которые говорили о том, что земля вошла в какое-то «энергетическое поле». Для меня все эти новомодные словечки звучали как сплошная тарабарщина. В свое время я закончил ремесленное училище, получил рабочую специальность, а дальнейшее образование получал только из книг, к чтению которых всегда имел особую склонность. В последнее время мой родной язык был переполнен непонятными для меня словами и их сочетаниями, поэтому я и не любил смотреть телевизор. Когда настало время ложиться спать, Аркашка, из числа «молодых» (так я называл всех тех, кому еще не перевалило за восемьдесят), стал что-то громко говорить про знамение конца света. Всем было известно, что у Аркашки не все в порядке с головой, поэтому на его слова никто не обратил внимания, кроме дежурившего в этот день Силуянова, непривычно трезвого. Санитар обматерил Аркашку и пнул его ногой под зад, велев убираться в койку. Мы все разошлись по комнатам. Я долго не мог уснуть, ворочаясь на своей узкой кровати. Потом, сон все-таки сморил меня. Засыпая, я подумал -  пускай мне снова приснятся белый скалистый берег и ярко-синее море…

***

    Проснулся я от солнечного света, бившего в засиженное мухами окно. Я сразу понял – что-то изменилось. Только, я сперва не мог понять, что именно. Убогая обстановка комнаты была прежней – две шаткие кровати, моя и Равиля, пара обшарпанных тумбочек, оконная рама с облупившейся краской и треснутым в углу стеклом. И затхлый стариковский запах никуда не делся. Затем я внезапно осознал, что у меня сейчас ничего не болело. Совсем! Это само по себе было невероятным, потому что последние лет десять-пятнадцать у меня что-нибудь болело всегда. Если не сердце, то почки или поясница. Если бы я занялся перечислением того, что способно испытывать боль в человеческом организме, это заняло бы целый час, если не больше. Что же это за день такой необычный выдался, если я проснулся совершенно бодрым, без ломоты в суставах, мышечных спазмов или приступа кашля? И даже встал с кровати я неожиданно легко. Мне хотелось бы с кем-нибудь поделиться своей неожиданной радостью, а моего соседя Равиля, как на зло не было в комнате, хотя оба его костыля стояли у кровати. И вообще, в доме престарелых сейчас стояла какая-то необычная завороженная тишина. Никто не охал, не вздыхал, не переговаривался между собой. Не было слышно истеричных воплей алкоголика Силуянова. Единственным звуком, который я слышал – это было жужжание большой мухи, нарезавшей круги под потолком, вокруг голой шестидесятиваттной лампочки. Нащупав ногами тапочки, я обулся, и вышел в коридор. Пусто и тихо. Может быть я что-нибудь пропустил, пока спал? Могло так случиться, что к нам опять пожаловал в гости какой-нибудь районный депутат, и всех стариков вывезли на какое-нибудь очередное показушное мероприятие, забыв про меня? Хотя нет, такое вряд ли могло случиться. Одноногий Равиль меня бы обязательно разбудил. Звук быстрых шагов заставил меня вздрогнуть и отвлечься от размышлений на тему, куда это все подевались. Я посмотрел в дальний конец коридора (удивившись между прочим, почему это сегодня я так ясно различаю окружающие меня предметы). Вдруг из-за поворота, едва не сшибив меня с ног, выбежал мальчишка лет восьми-девяти, обряженный в белый халат, который волочился за его спиной по полу, словно карикатурная королевская мантия. Взглянув на меня совершенно безумными глазами, ребенок умчался прочь, громко шлепая босыми ногами. Мне его лицо показалось смутно знакомым, хотя я мог бы поклясться, что никогда не видел этого мальчугана раньше. Работники персонала не водили сюда своих детей, хорошо представляя, какое впечатление на них окажет атмосфера этой обители упадка и смерти.

       - Эй, кто-нибудь! – крикнул я и осекся, не узнав собственный голос. Что это со мной? Может быть я уже умер, или умираю, и у меня сейчас видения? Я знаю, что такое бывает…

   Снова шаги по коридору. Я напрягся, не зная, кого это сейчас вынесет мне навстречу. Если я на самом деле вижу сейчас предсмертные видения, то передо мной вполне может оказаться какое-нибудь чудовище, например скелет в угловатой каске, который на ломанном русском языке начнет укорять меня за то, что я когда-то срезал его пулеметной очередью.

 Передо мной оказалась зареванная девочка лет двенадцати. На ней было надето откуда-то знакомое мне яркое платье не по размеру, которое висит мешком на худеньких плечиках, на ногах туфли, тоже на несколько размеров больше. По ее покрасневшему лицу размазана косметика. Что это за маскарад? Когда-то я читал старшему внуку сказку Сергея Михалкова «Праздник непослушания». Там родители целого города оставили детей одних на несколько дней, и обрадованные ребятишки стали усиленно изображать из себя взрослых – наряжались в костюмы и платья, курили отцовские сигары, проказничали и шалили, пользуясь подаренной вдруг свободой. Эта девочка во взрослой одежде, будто заявилась сюда прямиком из этой сказки.

  - Что ты тут делаешь, девочка? – Спросил я, снова отметив, что мой голос звучит как-то по-другому. Я не узнавал этот тембр, будто за меня говорит другой человек.

    - Не зна-а-аю! – Ответила девочка и снова заревела.

      - Хватит плакать, ты уже не маленькая. Как тебя зовут?

      - А-а-анфиса, - ответила она сквозь всхлипывания.

       Я нахмурился. А потом до меня дошло, почему мне показалось знакомым это платье. Такое же носила директриса Анфиса Полянская. Наверняка эта девочка ее дочь, которую мамаша, не мудрствуя лукаво, назвала таким же именем, как и у нее самой. Вот только, что она делает у матери на работе, зачем нарядилась в ее платье, и почему плачет? Одни вопросы. Я хотел было задать еще один вопрос, но девочка повернулась спиной и пошла от меня прочь. Одна из туфлей свалилась с ее ноги и осталась лежать на вспученном линолеуме коридора.

          …Когда я вошел в общий зал, где мы, старики, обычно собирались для просмотра телепередач, то едва не столкнулся головами с чернявым юношей лет двадцати. Секунд десять мы смотрели друг на друга вытаращенными глазами. Где-то я уже этого парня видел, только никак не мог вспомнить где.

  - И ты тоже… - Оторопело произнес юнец.

   - Слушай, кто ты такой? – Меня начинали раздражать загадки этого утра. - И почему мне кажется, что я тебя уже видел?

     - Ты меня, что не узнал что-ли? – Удивился парень. – Вот я-то тебя узнал сразу, Илья!

   - Откуда ты знаешь, как меня зовут? – Я находился в состоянии полнейшего недоумения.

      - Потому что я Равиль, твой сосед по комнате!

  Я решил, что паренек тронулся. Этот подтянутый молодой человек на двух ногах также походил на старого инвалида Равиля, как я сам на балерину Майю Плисецкую.

   - Молодой человек, вам надо ко врачу. – Ответил я. – Равилю восемьдесят лет, и у него нет одной ноги до колена.

  - Так ты еще ничего не знаешь! – Глаза юноши загорелись. – Тогда подойди к зеркалу!

      - Зачем? – Ничего не понял я.

 - Подойди, подойди, - настойчиво повторил лже-Равиль, подталкивая меня к трюмо, стоявшему в зале. Это трюмо было здесь с незапамятных времен. Санитар Силуянов хотел было его спереть, чтобы продать, а деньги пропить, но так и не решился. Продолжая не понимать, что происходит, я подошел к зеркалу и уставился на отражение. Это был не я! Хотя нет… Это был все-таки я, но такой, каким я был лет шестьдесят назад, или больше! Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина тридцати – тридцати пяти лет, на котором очень смешно и нелепо смотрелась засаленная стариковская пижама. Все, видимо это и в самом деле предсмертные видения! Наверное, я сейчас лежу без сознания у себя на койке, а Марина Солодовникова, заступившая сегодня на смену, торопливо набирает номер скорой помощи, которой на этот раз уже не успеть.

     - Илья, очнись! – Голос лже-Равиля выдергивает меня из оцепенения. Я смотрю на него, и теперь узнаю его. Это и в самом деле Равиль! Его черты, его голос. Только такие, какими они были в какой-то другой жизни!

 - Равиль? – Неуверенно произношу я, понимая все безумие происходящего.

 - Узнал наконец! – Воскликнул он, белозубо улыбаясь.

       - Что… что произошло?

       - Не знаю! Но я снова стою на своих ногах! Сегодня я проснулся и увидел, что моя правая нога находится на прежнем месте! Я решил, как и ты, что сошел с ума! А потом я встал и посмотрел на свое отражение! А еще я увидел Силуянова. Видел малолетнего шкета, который носится по этажам в длинном халате?

       - Да…

 - Это он, наш грозный надзиратель!

     - Все же…Что случилось со всеми нами?! Неужели ты ничего не можешь предположить? – Я ощупывал свое лицо руками, убеждаясь в том, что отражение в зеркале меня не обмануло.

    - Человечество помолодело, Илья! В несколько раз. Вчера девяностолетняя Зинаида Климова из четырнадцатой комнаты лежала при смерти, а полчаса назад я с трудом узнал ее в шикарной брюнетке лет двадцати пяти, которая чувствует себя более чем бодро. Кхм…

   - Тогда… Тогда, где все остальные?

          - Они на улице. Пытаются до конца осознать, что случилось, и чего им всем теперь делать!

   Старики, вернее бывшие старики, действительно растерянно топтались на улице. Небольшая толпа, человек сорок. И все что-то возбужденно говорили, жестикулировали. Среди них я не видел никого, кто бы выглядел старше, чем на тридцать лет. Мое внимание привлекла отдельно стоящая пара. Девушка лет двадцати держала за руку десятилетнего мальчишку. Узнавание обожгло меня, будто ушат с кипятком – Светлана Грекова и ее сын Володя Серпухов!

    - С добрым утром, Илья! – Поздоровалась Светлана.

     - Здравствуйте, Светлана, - автоматически ответил я, узнавая все новые и новые лица в толпе экс-стариков.

 - Наконец, я смогу уйти отсюда. - Улыбнулась Светлана. – Да, Володя? Покажешь мне, где ты теперь живешь?

  Находясь в оцепенении, я наблюдал за тем, как она вместе с сыном подошли к воротам, и скрылись на улице. Ноги, будто сами собой понесли меня следом. Я вышел на асфальт дороги, еще не успевший нагреться от солнца. Увидел красную импортную машину Анфисы Полянской, любительницы всего яркого, не переносящей запаха старости, запаха смерти. Теперь я знал, что за девочку в платье не по размеру я недавно видел. Недалеко от иномарки Полянской была припаркована другая машина, гораздо скромнее, «Жигули» шестой модели, допотопного года выпуска. С водительского места на меня уставилась девочка-подросток лет четырнадцати. На этот раз я сразу узнал, кто это такая.

     - Вы помолодели, Марина…

  - Вы тоже, Илья, - улыбнулась девочка. – Это видимо энергетическое поле, о котором говорили вчера по телевизору!

    - Может быть, я не ученый. Уезжаете?

   - Да. Хочу найти своих ребят. Им сейчас наверное снова по семь лет. Как бы не натворили чего…

   - Вы думаете, это произошло со всеми людьми?

   - А вы посмотрите! – И она указала рукой на улицу.

 По тротуару бродили с потрясенными лицами малыши. Пяти, шести, десяти лет. Некоторые как и Анфиса Полянская были в висевшей на них мешками взрослой одежде, а самые маленькие были совсем голые. Я видел и детей постарше, десяти-двенадцати лет, которые пытались завести машины, и злились от того, что их ноги не дотягивались до педалей. Мой город (а только ли он, может быть и весь мир?) превратился в огромный детский сад или младшую школу. Попрощавшись с Мариной Солодовниковой, я пошел куда глаза глядят. Через минуту меня догнал Равиль.

 - Куда ты теперь отправишься, Илья?

   - Не знаю. Наверное, пойду искать дочь и внуков. Елена, думаю, стала сейчас двадцатилетней, а вот внукам, наверное, опять придется стирать пеленки…

    - А у меня никого нет! Адреса бывших жен у меня не сохранились. Но теперь я не допущу тех ошибок, что делал раньше! Я постараюсь найти свою судьбу. Прощай, Илья!

         - Прощай.

        Какое-то время я смотрел на него уходящего – уверенные движения, бодрая походка. Перед ним снова были открыты все дороги мира. Потом я вспомнил солнце, скалы и море, чьи воды были такими же синими, как глаза моей жены. Все это еще будет опять. И яркое солнце, и плещущие у скал волны. Не будет только моей Людмилы, потому что мертвые не молодеют. А сейчас мне надо идти. Чтобы найти тех, кто мне близок, пускай они и запихнули меня в интернат, пускай не очень-то и баловали своими визитами. Зачем, спросите вы? Не знаю. Может быть для того, чтобы, как сказал Равиль, не допустить совершенных ранее ошибок, для того чтобы воспитать их по-другому. Человечество помолодело, воды времени обращены вспять. Может быть, это второй шанс не только для меня одного?