​Сладкий запах свежесрезанных ирисов(начало)

Сладкий запах свежесрезанных ирисов…(начало из старого)

Она

…Небольшая раскалённая печка-буржуйка, слегка кособоко установленная на четырёх силикатных кирпичах, привычно светилась в углу томным бордовым цветом. Её тепла вполне хватало, чтобы прогреть приземистый, какой-то уж очень несуразный домишко-сторожку, наскоро сработанный из волнисто-гнутых листов фанеры и неошкуренных, но зато окрашенных в чёрный цвет досок по углам — и в зимний холод, и в осеннюю сырость, да и просто в прохладную летнюю ночь.

Плоская крыша, обитая шершавым, обсыпным рубероидом, стонала и кряхтела на ветру, но от дождя и снега спасала изрядно, чем, если честно, несказанно удивляла сторожа при дачном кооперативе «Витязь» — Наталью Сергеевну Златовратскую, по паспорту Калиткину. Кем была и какие должности в своей прошлой жизни занимала эта женщина, никто толком не знал. Однако же среди пайщиков товарищества гуляли слухи, что, дескать, были времена, когда занимала эта явно хорошо образованная женщина должности довольно высокие, и в сторожах оказалась то ли по причине резкого неуживчивого характера, то ли из-за отсутствия партбилета, а может быть, из-за того, что имела глупость подписью своей вступиться за очередного инакомыслящего. Тёмная, одним словом, история. Председатель правления, если честно, жучило ещё то — отлично разбираясь в людях, принял её на работу, даже не взглянув на трудовую. По паспорту, одним словом, принял.

Наталья Сергеевна от природы имела странный и щедрый дар удивляться всему на свете.

Засветит радуга над промокшими, изнасилованными ливнем деревьями — а Златовратская удивляется, словно в свои семьдесят с небольшим лет это была её первая в жизни радуга. Замерцают по заросшим папоротником откосам ближайшего оврага бледно-зелёные светлячки — а она уже вовсю готова поражаться и этому, казалось бы, самому рядовому событию. И ладно бы сама себе удивлялась, втихаря, так сказать, — так нет же, чуть что, спешит в народ, поделиться своим открытием.

— Ратуйте, мол, люди честные, какой сегодня закат необыкновенный! Или: — Прислушайтесь, господа хорошие, что за чудо — соловей в этом году в нашем лесу объявился… Робертино, мол, Лоретти, а не соловей!..

Дачники потешались над ней — кто за глаза, а кто и в открытую, считая её, по меньшей мере, женщиной со странностями, а кто и откровенно называл Наталью Сергеевну выжившей из ума старухой.

А она, словно нарочно, словно подыгрывая злословам, разрисовала глухие железные, окрашенные скучной зелёной краской ворота при въезде на территорию дачного кооператива игривыми цветочками, звёздами да пёстрыми, похожими на жар-птиц петухами. За что хитроумный председатель лишил её премии за прошедший квартал. Рисунки, однако же, закрашивать не стал…

Впрочем, иной раз на неё находил абсолютно противоположный стих: вместо общительной и говорливой, по-детски восторженной старушки, превращалась она в неразговорчивую и замкнутую особу.

Хотя ни председателя, ни тем более дачников настроение старухи-сторожа, откровенно говоря, нимало не заботило… У каждого своих забот хватало, а тут ещё и сторожиха…

Круглый год ходила Наталья Сергеевна в одной и той же одежонке: наброшенной на плечи серой полинявшей телогрейке да расплющенном от времени лиловом берете, и лишь обувь меняла в зависимости от погоды. В снег её можно было увидеть в высоких валенках, плотно вбитых в потрескавшиеся от времени калоши, а в осеннюю мокрень хлюпала она по грязи в резиновых сапогах с загнутыми голенищами.

И хотя к себе, к облику своему Наталья Сергеевна относилась абы как, но клочок земли перед сторожкой, что безвозмездно выделило ей правление, поражал самых заядлых и грамотных садоводов.

На тщательно перекопанном участочке, начиная с ранней весны и практически до Покрова, цвели и благоухали десятки, если не сотни самых разнообразных цветов — начиная от незатейливых первоцветов и заканчивая капризными и теплолюбивыми рододендронами. Плетистые розы по тонким проволочным шпалерам забирались на самую крышу сторожки, превращая огненно-красными и жёлтыми цветами эту лачугу в нечто сказочное, эфемерное. В уютный домик из детских мечтаний.

Но особо любила она ирисы. В жаркий полдень, особливо перед грозой, далеко вокруг разносился их тягучий, слегка приторный аромат — стойкий и необычайно волнующий.

Некоторым, по той или иной причине особенно симпатичным ей дачникам, старушка дарила небольшой букет изысканных, причудливо изогнутых, словно редкие орхидеи, ирисов. И те, постепенно увядая в душных и пыльных московских квартирах, ещё долго отдавали свой сладкий, ни с чем не сравнимый аромат.

Один раз в месяц, обычно в субботу, когда наплыв дачников был наибольшим, она с согласия председателя кооператива брала выходной и с первым автобусом уезжала в Москву.

В Печатниках, в сером и извечно пыльном и грязном пятиэтажном доме, была у Натальи Сергеевны комнатка в девять с половиной метров да небольшая полочка для посуды на общей кухне.

Старательно отчистив содой с керосинчиком тёмную эмаль ванны, она долго и с наслаждением купалась в рыжеватой от ржавчины воде, с удовольствием покуривая «Беломор» и стряхивая серый, рыхлый пепел прямо в воду. Курила Златовратская довольно редко, но здесь, во влажном и тёплом воздухе тесной ванной комнатки, табачный дым казался ей не столь горьким, и если соседи по коммунальной квартире не поторапливали женщину нетерпеливыми стуками в дверь, она позволяла себе иной раз и две, а то и три папиросы подряд.

Дальнейшее поведение, а если быть более точным, то гардероб Златовратской Натальи Сергеевны, напрямую зависело от погоды.

Если на улице тепло, радостно и сухо, старушка довольно быстро переодевалась в светлую брючную пару и, пристроив на влажные ещё седые волосы небольшую, откровенно кокетливую шляпку с потёртыми от времени искусственными цветами и длинным фазаньим пером…

Если же по оконному стеклу неторопливо ползли блестящие и тягучие, как из желе, струйки дождя, тогда к выбору своего туалета Златовратская подходила более серьёзно.

На ногах — высокие ботинки со шнуровкой, необычайно похожие на обувь под фигурные коньки; чуть выше — длинная чёрная, старательно отутюженная юбка в частую складку. Под распахнутым плащом — чёрная блуза с высоким воротом, скреплённым под горлом крупной брошью, сияющей искусственным янтарём. Шляпка к подобному костюму, судя по всему, не полагалась, зато волосы Натальи Сергеевны, слегка подсиненные, были уложены чрезвычайно тщательно и аккуратно.

…Были у Златовратской в Первопрестольной свои любимые места, куда она старалась приходить всенепременно, невзирая на непогоду или неважное самочувствие. К местам таким относились Чистые пруды, одинокие скамейки Александровского сада и пустые, гулкие, пропитанные голубиными крыльями дворы в районе старого Арбата… Но чаще всего выходной свой она встречала на небольшой площади перед библиотекой имени Ленина, возле монумента все понимающему и всё познавшему Достоевскому, изваянию, тронутому благородной зеленью лет…

Вынув из пакета заранее заготовленный батон белого хлеба, старуха твёрдыми, тёмными пальцами начинала теребить хрусткую корочку, разбрасывая крошки себе под ноги. Тотчас же сотни диких сизарей слетались к угощению, и уже через мгновенье вокруг Натальи Сергеевны копошилась, нервно подёргивая крыльями, стая нахрапистых, беспородных птиц. Иные, более смелые, взлетали чуть выше своих товарищей и, мгновенье поколебавшись, опускались прямиком на её широко расставленные руки. Рассыпав кусочки хлеба, Наталья Сергеевна, высоко поднимая ноги, аккуратно выбиралась из копошащейся птичьей стаи и, уже не оборачиваясь, направлялась к входу в метро.

Однако были случаи, когда старуха, плюнув на свои многолетние привычки, первым делом направлялась на улицу Серафимовича, к кинотеатру «Ударник», что вписывается в архитектурный ансамбль печально известного в своё время Дома правительства, или «допра», как чаще всего называли его москвичи.

Неторопливо пройдя мимо фасада, обильно разукрашенного мемориальными досками, мимо полинялой надписи «Спец. буфет №7, вход со двора», оттрафареченной на покорёженном от времени куске белого картона, она слегка семенящей походкой направлялась к убогой детской площадке, засаженной по периметру чахлыми кустиками волчьей ягоды.

Устало опустившись на низенькую, неудобную скамейку во дворе дома, неловко подогнув ноги, сторожиха прикрывала глаза по-старчески полупрозрачными веками и, казалось, засыпала. Лишь иногда, потревоженная хлопаньем подъездных дверей — высоких и тяжёлых, — Наталья Сергеевна приподнимала голову и, оглядевшись по сторонам, вновь замирала, приводя своим непонятным поведением консьержек и охранников в состояние лёгкого недоумения…

Постепенно к появлению старухи привыкли, и её неуклюже согбенная фигура поблизости от детской площадки перестала кого бы то ни было волновать. Напротив, казалось, что именно такая старуха, как Златовратская, неуклюжая и молчаливо-мрачная, просто необходима интерьеру дома, выполненному в довольно мрачном стиле, — как последний штрих, как завершающий мазок, связывающий воедино и неопределённо-серовато-розовые стены «допра», и длинные, застеклённые кишки лифтов, расположенных снаружи, и хилые, рахитичные клёны, чудом выживающие в извечных дворовых сумерках, и скучные детские площадки с вытоптанной травой и полупустыми песочницами.

К старухе иной раз подходили местные жители из пожилых, и некоторым даже удавалось переброситься с нею парой слов, а то и целой фразой. Вскорости всем охранникам и консьержкам этого огромного дома, утопающего по прихоти неверной розы ветров то в приторной сладости всех оттенков шоколада, доносящихся с расположенной по соседству кондитерской фабрики, а то в болотно-пряных запахах неспешных вод Москвы-реки, стало известно, что старуха эта разыскивает хоть кого-то, кто бы помнил семью главного инженера Златовратского.

Но никто из нынешних обитателей этого дома о судьбе ни самого инженера, ни его домочадцев Наталье Сергеевне ничего более или менее достоверного сообщить не мог.

(В доме этом, теперь ничего не опасаясь, проживали бизнесмены так называемой «средней руки», независимо от национальности… Для современных политических деятелей новой России, для их непомерно возросших амбиций дом этот уже давно перестал являться чем-то особенным.)

Тем более что ни отчества, ни предприятия, где служил инженером этот самый неведомый Златовратский, она сообщить не могла. Просто-напросто не знала… А может быть, и не помнила…

Хотя иногда ей казалось, что вот ещё чуть-чуть, ещё совсем немного, и кто-то там, несомненно, проживающий в сверкающем наверху, высокий и справедливый, наконец-то положит свою чуткую и по-отечески добрую длань на голову её, и в тот же миг вспомнит она всё то, что память услужливо постаралась вымарать из её души.

1. (скатерть)

…Сквозь желтый плюш скатерти, словно сквозь мелкую сетку, Наташе отчетливо видны хрупкая фигурка матери, устало облокотившейся на подоконник, и темный, страшный силуэт человека, пришедшего в их дом перед самым ужином, а теперь с хозяйским видом развалившегося в глубоком плетеном кресле. С этим темным и страшным пришли еще двое — с ружьями на плечах. Но они, эти самые двое, громко переговариваясь, мотались из комнаты в комнату, распарывая зачем-то подушки и перины, хлестко превращая в осколки любимый мамин фарфор, казались девочке отчего-то совсем нестрашными в сравнении с тем, безучастно покачивающимся в кресле.

— *Стол обеденный, круглый. Инвентарный № 12/34…*

Громко, зачем-то слишком громко, прочитал Борис выпуклую надпись на металлической бирке, прикрученной к ножке стола, двигая вдоль слов пальцем. Наташа попыталась закрыть ему рот, но опоздала — тот, темный и страшный, приподняв скатерть, наклонился, внимательно вглядываясь в испуганные лица близнецов.

— Кстати, чуть не позабыл про твоих вы**ядков…

Он обхватил лоб пальцами правой руки и, явно переигрывая, закачал устало головой.

— Вот еще морока для страны — содержать и воспитывать детей врагов народа… Мало нам своих проблем…

— Ты не тронешь моих детей, сволочь!

В голос закричала мама и кинулась к нему, словно желая вцепиться ногтями в его сытое, самодовольное лицо, в его сухо поблескивающий голый череп с крупными глубокими морщинами на лбу…

Один из сопровождающих лысого, смеясь, подставил подножку маме, и та, неловко, словно кукла, упала на пол, к ногам черного и страшного.

А тот, прихватив упавшую женщину за волосы (Наташа съежилась, словно доподлинно ощущая боль своей матери), приподнял ее голову и с фальшивым участием поинтересовался:

— Вы не ушиблись, Надежда Павловна?

После чего легко, и даже как бы элегантно, ярко начищенным сапогом отбросил маму к чугунной батарее парового отопления.

— Что ж вы так неловко, Надежда Павловна? — хохотнул он коротко. — Все падаете да падаете, словно пьяная…

— Василий… — Мама попыталась вытереть кровь, выступившую из рассеченной нижней губы, но лишь размазала ее по лицу, некрасиво и страшно. — Ведь мы же с тобой одногодки… Ведь мы же с тобой родились в одном и том же селе, играли вместе… Неужели позабыл?.. За что ж ты так ненавидишь меня, а? Скажи, Вася…

Она, тяжело цепляясь за раскаленную чугунину, за тяжелые бордовые шторы, все-таки сумела подняться (видеть дрожащих от страха детей, сгорбившихся под столом, было выше ее сил) и, забившись в угол возле резной этажерки с детскими книжками, вновь выдавила из себя:

— За что, Василий?

Он усмехнулся, шевельнул коротковатыми, заросшими черным волосом пальцами, словно пианист над клавиатурой, при этом бросил короткий, влюбленный взгляд на свои розовые и холеные ногти и, вынув из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, расправил его и бросил на стол.

— Это вы, верно, заметили, Надежда Павловна, или, вернее, гражданка Златовратская — выросли мы с вами в одном селе, играли вместе… Что было, то было… Но только вы, наверное, запамятовали, дорогая моя Надежда Павловна, по батюшке Орлова-Денисова, что ваш папаша, впрочем, как и ваш дед и прадед, извечно в селе этом были господами. Благодетелями. Помещиками… Ан как же иначе? Столбовые дворяне, надежа и оплот империи Российской.

Чекист закурил и, нарочито стряхивая пепел на паркет, продолжил:

— Ну а мои родители, а также и их папаня с маманей, одним словом, вся фамилия Митькиных, всю жизнь в нищете пробедовали… Лошаденки какой-никакой и то не было… Конура для псины вашей, небось, поболее будет домишки того, в котором я родился и вырос…

— *Вот так-то, Надежда Павловна… А вы удивляетесь, за что да почему? Или полагаете, что если снюхались с рукастым и головастым мужиком из Соликамска, ножки перед ним вовремя раздвинули, так уж и о происхождении вашем все позабыли? Хрен вам, гражданочка… Никто ничего не забыл. Кто знает, быть может, это именно вы сбили спанталыку муженька вашего, способного инженера, члена партии с 35-го года, происхождением из народа… Сбили своими манерами бл"дскими да ностальгией по царю-батюшке?.. Быть может, это именно из-за вас он встал на путь измены Родине, стал так называемым врагом народа. Вредителем и шпионом. Кто знает?..*

Он бросил окурок на пол и, затоптав его, отбросил под стол, к детям.

— Так что, гражданка Златовратская, Надежда Павловна, согласно приказу товарища Ежова № 00486 от 15 августа 1937 года, вы как супруга изменника Родины и врага народа, гражданина Златовратского Сергея Петровича, подлежите аресту. Подпишите и собирайтесь…

Мама, бросив тоскливый, полный застывшего крика взгляд на затаившихся под столом близнецов — Борьку и Наташу, с трудом оторвалась от стены и подошла к столу…

— А с ними что будет? С близнецами… Им же еще восьми нет… Скажи, ради Бога, не молчи… — Шепот матери сорвался на крик.

— С ними?

Василий Митькин помолчал, но, позже, надо полагать, смилостивился…

— …Сначала, конечно, в Даниловку. В Даниловский, значит, монастырь… Туда всех детей врагов народа поначалу свозят… Ну а потом в детский дом. При Наркомпросе сейчас таких детских домов хватает… Да ты не хнычь, бабонька… Чего уж теперь-то слезками умываться?

Чекист радостно и громко рассмеялся.

— Детям твоим по любому новые фамилии дадут… Чистые… Моли Бога, чтобы хоть не разлучили… И так тоже бывает… Впрочем, меня это уже не касается. Вот если бы ты, бестолочь, кровинушка дворянская, вовремя нашим славным органам на своего муженька донесла, тогда, конечно, попала бы под пункт «Б»… То бишь и сама бы на свободе осталась, и опорос твой при тебе… Ну, дак сейчас про это и говорить не след… Поздно, девонька, поздно… А я… я к детям отношения не имею… Мы сейчас за собой дверь заколотим, ну а за детьми попозже заедут. Те, кому положено, заедут… Не боись, я сообщу куда следует… С голоду не подохнут. Я ж не зверь какой…

Он поднялся, и тут к нему подбежал один из его сотрудников.

— Товарищ Митькин… — зачастил он громким шепотом. — Там на кухне цацки из золоченого серебра. Ложки там, вилки всякие… Цельный гарнитур… Навскидку с пуд серебра получается… Неужто оставить? Жалко, соседи растащат… Мародеры, мать их раз эдак…!

— Цацки, говоришь?

Митькин хохотнул и направился прочь из комнаты.

— А и забирай. Зачем зря добру пропадать… Забирай, товарищ Савушкин… — проговорил он уже на лестничной клетке.

Над головами детей громко и весело зазвенело столовое серебро, и тот, которого назвали товарищем Савушкиным, перебросив на плечо узел с серебром, наскоро скрученным из скатерти, подталкивая мать, радостно поспешил начальнику вдогонку.

…Дверь загрохотала под тяжелыми ударами, и несколько толстых, тронутых свежей ржавчиной гвоздей прошили толстое дверное полотно…