Cave canem

Пёс как судьба – всегда готов укусить.

Шумерская пословица

Серджио закончил работу только в сумерках, при масляном свете, когда лопата прошла очередной слой пепла и ткнулась во что-то жёсткое. Это было ожидаемо. Слои земли, камней, мягкого пепла и жёсткого туфа сменяли друг друга как начинки в лазанье. Но было и кое-что необычное. Звук. Серджио был готов поклясться, что штык лопаты задел дерево, а не очередной обломок породы.

Он осторожно разгрёб пепел, и в тусклом свете показался желтовато-белый овал.

– Мадонна...

Серджио копал колодец. В этом районе Кампании дело неблагодарное, грязное и часто бессмысленное из-за близости Везувия. Он знал, что может столкнуться с множеством трудностей, но уж никак не ожидал выкопать чьи-то останки.

Когда разгрёб немного больше, он увидел, что это шкатулка из слоновой кости. Серджио аккуратно вытащил её и принёс в сарай, где хранил лопаты, плуг с бороной и сеялку. В свете масляной лампы шкатулка казалась желтее, чем была на самом деле. Это точно была шкатулка, поскольку были видны границы крышки и петли, но запирающий механизм был искусно спрятан.

Сделанная в форме небольшого квадратного домика, она была покрыта сложной детализированной резьбой. На стенах были чётко различимы границы каменных блоков или кирпичей, на черепичной крыше отдыхала маленькая резная кошка, фасад украшали колонны с детализированными капителями. Кроме прочего, на стене у входа была хорошо видна надпись. Буквы сами по себе были ему знакомы, но складывались в незнакомые слова. Как будто что-то про собаку?

Его собственный пёс, проспавший в тени большую часть жаркого дня, сейчас беспокойно бегал по двору, позвякивая цепью. Серджио уже жалел, что несколько лет назад купил этого серьёзного и грозного на вид рыжего кобеля, который нещадно облаивал всех живых существ крупнее бабочки. До сих пор никакой реальной пользы от псины не было, только много шума и возни.

Повертев увесистую шкатулку в руках, Серджио взял старый сточенный нож, нащупал кончиком щель под крышкой и попытался её приоткрыть, как скорлупку ореха. Затем произошло несколько вещей.

На улице яростно залаял рыжий пёс, с надрывом, до хрипоты. Собака словно металась между агрессией и диким ужасом. Рука Серджио дрогнула от неожиданности, и нож выпал, едва не угодив ему остриём в ногу.

– Ах ты поганец!

Он рывком распахнул дверь сарая, выходя в налившуюся чернотой ночь, когда услышал что-то ещё. Что-то бежало по твёрдой и сухой земле с гулким топотом. Бежало прямо на него.

Рыжий пёс взлетел вверх, встал на задние, до предела натягивая цепь. Будто стремился укусить что-то видимое только ему. Его пасть раскрывалась и закрывалась, но не могла поймать ничего кроме тяжёлого, ещё не остывшего воздуха. А затем что-то укусило рыжего.

Он ещё стоял вертикально, когда его шея странно смялась, будто из бурдюка резко выпустили воздух. С дюжину багровых точек проступили на горле пса и через миг брызнули кровью. Густая тёмная жидкость запачкала рыжую шерсть. Оглушительный лай сменился коротким хрипом и наконец молчанием. Ещё немного повисев в воздухе, тело пса лишилось незримой поддержки и рухнуло в грязь.

– Святой Архангел Михаил, защити нас! – Серджио, забывший, как дышать, наконец нашёл, что сказать. Он стал бешено креститься, левой рукой сжимая образок на шее.

Кусок пустоты рядом с погибшим псом, кусок ничего, забрызганный кровью, медленно повернулся к Серджио, обошёл его полукругом, а затем исчез.

Неожиданно горячие слёзы ужаса и облегчения скатились по грубому крестьянскому лицу. Он медленно опустился на колени, протянул дрожащий палец и ткнул в медленно остывающего пса. Тело было мёртвым и настоящим.

Серджио завернул шкатулку в старую рубашку, прилагая все силы, чтобы не коснуться костяной поверхности. Похоронив пса, он всю ночь просидел с горящей лампой, а при свете дня обменял свою находку на три лиры у торговца.

***

Ловицкий сразу понял, какого рода посетитель зашёл в его лавку. Длинное пальто не по летней погоде, неприметное безусое лицо, давно выученная бесшумная походка. Бумажный свёрток в руках. Вошедший быстро нашёл глазами все окна и двери в полуподвале, только затем посмотрел на хозяина, оценивающе. Человек молчал, не собираясь раскрывать причину визита. Развешанные по стенам картины и оружие, лежащие в витринах редкости, кажется, вовсе не заинтересовали его.

– Вы, уважаемый, желаете что-то продать? С удовольствием принимаю антики и вещи с историей. – Несмотря на любезное содержание фразы, голос Ловицкого звучал ровно и холодно. Было ясно, что это не промотавшийся игрок несёт сдавать мамино ожерелье.

– Я к вам, Михаил Павлович, от Льва Петровича. – Посетитель говорил тихо, почти шёпотом.

Львом Петровичем когда-то давно было решено называть Лиговский проспект, по совпадению первых букв. Пароль был назван, так что Ловицкий немного расслабился.

– Тогда прошу за мной, в кабинет. – Он сделал приглашающий жест в сторону узкой тёмной двери, а затем обратился уже к помощнику. – Сашка, присмотри тут, пока мы беседуем.

– Будь сделано, вашбродь, – по привычке отвечал старый солдат.

Ловицкий похромал вперёд, посетитель двинулся следом.

Кабинет богатым убранством не отличался. Стол для письма, шкаф под замком и потрёпанный зелёный мундир с капитанскими эполетами, расправленный и надетый на деревянную болванку. Знакомые Ловицкого уже не раз говорили: «Если уж так хочешь, закажи себе новый мундир. Этот до сих пор порохом пахнет, да ещё и простреленный», но он каждый раз отказывался. Войдя, он упёрся спиной в стол и сложил руки на груди.

– Моё имя написано на вывеске, а тебе как звать?

– Тимофей Яковлевич.

– Стало быть, Тимоня. Ну так давай, голубчик, показывай, что принёс.

Посетитель проглотил уничижительное обращение, не подав вида, что вообще его заметил. Он положил свой свёрток на стол и отвернул несколько слоёв бумаги. Внутри показалась обложка Евангелия.

– Книгами не торгую, знать должен. – Моментально отреагировал Ловицкий.

Тимофей ничего не ответил. Он спокойно убрал Евангелие в сторону, а уже под ним открылся истинный предмет разговора. Чуть выгнутая доска иконы. Краски заметно потемнели, свечная копоть сделала образ чуть размытым, но Ловицкий моментально подобрался и почти непроизвольно протянул руки. Он осматривал и деликатно ощупывал доску по меньшей мере четверть часа. Затем сказал только:

– Двадцать рублей. И то, только за оригинальный сюжет. Не больше. Ты её хоть не из церкви украл?

Лицо Тимофея мгновенно налилось алым.

– Как это, двадцать? Она же редкая, старая. И ценная. Я точно знаю.

– Ну, Тимоня, коли ты всё знаешь, так зачем ко мне пришёл? – Ловицкий снова небрежно опёрся о стол и скрестил руки. – Пойди, да продай ценителям. Ты ведь и таких, наверное, знаешь?

Тимофей молчал, возразить было нечего. Он только уставился в пол и ждал, пока лицо перестанет пылать.

– Ты только смотри, не нарвись. – Продолжал напирать Ловицкий. – За этакие «картинки» тебя и в ереси могут обвинить. Собачья голова на святом Христофоре – это тебе не шутки. Доказывай потом, что икона не твоя.

– Пусть двадцать. – Глухо сказал Тимофей, решившись. – Но мне нужно больше. Гораздо больше.

– А вот в этом, Тимоня, ты не оригинален. Всем, знаешь ли, нужно больше. Я вот, хочу второй этаж выкупить и реставрацией заниматься, на это мне знаешь сколько надо? Столько руками не заработать. А у твоего «больше» какая цель?

– Мне уехать надо. До конца недели, а то и раньше. В Одессу.

– Вот как? Дерзкий побег из Петербурга в Одессу, звучит авантюристски. Полиция? Конкуренты? Подельники?

Задавая вопросы, Ловицкий следил, как сменяются выражения на лице у вора, так что ответ он нашёл сам.

– С наводчиком не поделился? Опрометчиво. Я бы сказал, недальновидно, Тимоня.

– Я не за ради денег. – Скупо бросил вор.

– А, ну тогда картина ясная. La femme? Юный Парис бежит от гнева Менелая. Я всё правильно понял? Ладно, не отвечай.

Судя по выражению лица вора, понял он едва ли половину, но общий смысл уловил.

– Так вот, Тимоня, сейчас я не могу тебе помочь, но зайди завтра, в это же время, и, может быть, я кое-что тебе подкину. Чтобы хватило до Одессы на двоих и небольшая премия на пряники в пути. Будут проблемы с... с кем ты там поссорился, можешь переждать вот на этой квартире. Всё, свободен.

Всучив вору две хрустящие красные десятки, ключ и карточку с адресом, Ловицкий выпроводил Тимофея, не слушая ответных бормотаний.

В лавке сделалось очень тихо, было слышно, как тикают часы на литой чугунной платформе. Антиквар медленно прошёлся вдоль витрин – по возможности он всегда ходил медленно, так меньше бросалась в глаза хромота.

– Сашка, – тихо позвал он.

– Да, вашбродь.

Помощник моментально возник из-за стойки с кавказскими кинжалами. Ни одно гражданское платье не смогло бы скрыть вколоченную в Александра выправку, привычку стоять по стойке смирно. Вколоченную и господином капитаном в том числе. Возвышаясь над Ловицким на полголовы, старый солдат всё ещё каким-то образом смотрел на хозяина снизу вверх, как старый пёс.

– Что думаешь про нашего визитёра?

Александр подкрутил седые усы и только затем, подумав, ответил.

– Парень лихой, вашбродь, но, вроде, честный, как для вора. Отчаянный только. Видать, крепко сохнет по своей-то бабёнке.

– Вот и я так думаю. Отнеси вот эту карточку господину полицмейстеру, а потом поспрашивай про этого Тимофея в «Медведе». Завтра доложишь. И зонтик возьми, вечером дождь будет.

На последней фразе Ловицкий привычно потёр ноющее на погоду бедро.

***

Ловицкий не ложился спать, он сидел в лавке за стойкой, следя за стрелками карманных часов. Обе указывали на двойку. Пока ещё рано.

Он вытащил письмо от агента, перечитанное уже трижды, снова пробежался по нему глазами, белая ночь позволяла сделать это без лампы.

«Михаил Павлович!» – затем две строки ничего не значащих этикетных фраз, и к делу – «...искомая вещица прибыла в Петербург на английском бриге «Геркулес». Её сразу же доставили к известному Вам К., где она и должна находиться до сих пор. Мой человек сказал, что следов вскрытия нет. И всё-таки, я повторюсь, Михаил Павлович, послушайте моего совета и оставьте её в покое. Когда «Геркулес» выходил из Неаполя, на борту было шестьдесят три человека, а до наших берегов добрались только пятьдесят девять. И забрала их не цинга. Я помню, что Вы не боитесь чертей и любой другой нечисти, но за этой шкатулкой слишком длинный хвост из мёртвых тел. Будет глупо стать одним из них».

– Глупо стать одним из них... – вслух повторил Ловицкий, выстукивая по дереву стойки знакомый марш.

Часы показывали половину третьего, а это значило, что прямо сейчас вор перелез через ограду и вошёл в дом на Галерной через заднюю дверь.

***

Через забор с чугунными пиками Тимофей перебрался, накинув на острия поеденный молью полушубок, найденный на помойке. Все окна в доме были раскрыты, кроме одного, на втором этаже, которое таращилось в белую ночь сплошными чёрными занавесями. Вор мельком глянул на тёмный прямоугольник и поспешил к задней двери.

На улице было тихо и безлюдно, только где-то вдалеке периодически стучали кованые сапоги по мостовой. Несмотря на это, Тимофей, прислонившись к двери, изображал пьяного, который то ли не помнит, куда дел ключ, то ли не может попасть в скважину. Чуть покачиваясь из стороны в сторону, он привычно достал из-под пальто свои изящные инструменты – кожаную скатку с отмычками.

Замок был дешёвенький, да ещё и разболтанный от грубого обращения.

– Дорогущую дрянь покупает, а сам – скряга. – Прошептал про себя Тимофей, ничуть не удивлённый таким несоответствием.

Петли двери были, по счастью, снаружи, так что он предусмотрительно смазал их из маслёнки, а только затем тихо вошёл внутрь. Ловицкий, этот скупщик, возомнивший себя невесть кем, обещал, что слуг в доме всего двое, и в такой час все должны спать без задних ног, но осторожности не бывает много.

Тимофей двинулся по чёрной лестнице наверх. Пахло кислым дешёвым табаком и землёй – какой-то носильщик наследил. Окон здесь, конечно, не было, так что двигался вор медленно, нашаривая ступени ногами и ведя пальцами по стене. Второй этаж встретил его ещё одной запертой дверью, но замок был ничуть не лучше первого и сдался также быстро. Ему открылась анфилада комнат, подкрашенных жёлтым светом летней ночи.

Тимофей не разбирался в искусстве, он вообще не понимал, почему маленькая, размером с поднос в кабаке, картина может стоить в десятки раз больше, чем огромный холст от пола до потолка. Он хорошо знал только, что когда деньги жгут карман, всякий спускает их своим манером. Вор хладнокровно шествовал мимо солнечных пейзажей и тоскливых натюрмортов, висящих по стенам. Витрины с каким-то старым хламом даже не удостаивал взглядом – там не блестели золото и серебро, а значит и думать о них не следовало.

Вереница комнат упиралась в закрытые двойные двери. Из тонкой щели под ними просачивался тёплый оранжевый свет, совсем не похожий на уличный.

«Хозяин не спит?» – подумал Тимофей. Он подкрался к дверям как можно тише, встал чуть в стороне и замер, вслушиваясь.

Сначала стояла такая тишина, что он услышал как еле различимо где-то над заливом рокочет надвигающаяся гроза, а в доме поскрипывает ставень. Вор не спешил. Никогда не принимал поспешных решений, кроме того раза, с Алёной. И тот единственный раз, когда он поддался первому побуждению, теперь гонит его прочь из города. Есть над чем подумать.

Прошло добрых десять минут, когда за дверьми что-то скрипнуло, хрустнуло, как раскалываемая деревяшка. Чей-то голос буркнул:

– Холера, да чтоб тебя!

А потом по полу застучали когти. Как будто собака забежала с улицы. Но Ловицкий утверждал, что в доме нет собак: «У господина тайного советника странная неприязнь к любым животным вообще. Он даже верхом не ездит».

Тимофей, как настоящий вор, никогда не брал с собой оружия, но прямо сейчас очень захотелось ощутить в руке какое-нибудь изделие месье Лефоше. Ещё больше захотелось послать куда подальше этого напыщенного Ловицкого с его манерой вставлять непонятные слова. Когда он говорил: «Имей в виду, черти за этой штучкой тоже охотятся. По слухам», – просто издевался или правда что-то знал?

– Проклятье! Что... – голос за дверью внезапно смолк. Его сменил короткий вскрик, переходящий в хрип, что-то большое утробно заурчало.

Вор похолодел, даже под пальто ему стало неожиданно морозно, но с места не тронулся, только упёрся рукой в стену, чтобы сподручнее было резко вскочить и побежать. Он услышал, как что-то падает, скребёт по полу судорожно, быстро, но без силы... А затем всё резко стихло. Ни голоса, ни движения, ни когтей по паркету. Он пытался заглянуть в замочную скважину, но с той стороны её перекрывала шторка. Впрочем, не было и заперто.

Вор смазал петли и этой двери, больше оттягивая момент, чем соблюдая осторожность, и медленно приоткрыл. В узком просвете он сразу же заметил стол, крытый бордовым сукном, на котором стояла небольшая светло-жёлтая коробочка. Поблизости на полу лежали чьи-то ноги в домашних туфлях, и больше никого в комнате не было. Тимофей выдохнул и открыл дверь пошире.

***

Гроза, пришедшая с холодного моря, не на шутку разошлась за окном, обратив белую ночь в чёрную, освещаемую только вспышками молний. Бодрствовать, пока нормальные люди спят, для отставного капитана было несложно, а больная нога тем более помогала с этим. Чтобы не сидеть попусту, он занялся привычным делом. Достал чёрный лакированный ящик со своим старинным приятелем – кольтом, оружием английского офицера, который остался лежать в плодородной крымской земле. Помимо самого оружия, в ящике лежали сменный барабан, капсюли и бумажные патроны с пулей и точной навеской пороха.

Револьвер был уже немолод, требовал ухода, но выглядел представительно и работал безотказно. Прямо как его нынешний владелец. Ловицкий поставил курок на полувзвод, упёршись рычагом, снял сперва ствол, а затем и гравированный барабан. Тщательно осмотрел каморы и ствол. Хотя, ни грязи, ни нагара не было – да и неоткуда им было взяться – он тщательно всё протёр, обернув палочку мягкой тканью. Затем он смазал ось и собрал всё воедино, проверил, с каким звуком вращается барабан и остался вполне доволен.

Всё это заняло от силы несколько минут, так что Ловицкий принялся медленно заряжать оружие, сознательно не глядя на часы. Он зарядил оба барабана, ещё раз всё перепроверил, а затем аккуратно сложил всё обратно в ящик.

Ловицкий знал, что от дома на Галерной до его лавки пешком идти меньше часа, даже если прогуливаться, глядя по сторонам, как при первом посещении столицы. Поэтому вор должен был принести добычу не позже четырёх. Однако, ни в пять, ни в шесть утра, Тимофей не явился.

Зато около семи постучался высокий и дородный мужчина в намокшем плаще. Ловицкий немедленно открыл.

– Чёрт знает что, а не погода! Никак не перестанет! – Вошедший смахнул с усов капли дождя. – Простите за такой жидкий визит, Михаил Павлович.

– О, ничего страшного, я прекрасно знал, в каком городе открываю лавку. Вот, возьмите полотенце.

Ловицкий принял плащ гостя, повесил у входа и убедился, что дверь хорошо сдерживает беснующуюся стихию снаружи.

– Та икона, о которой я вам посылал, господин полицмейстер, у меня в кабинете, позвольте продемонстрировать. Вы не разочаруетесь.

– Я уверен в Вас, Михаил Павлович, если говорите, что вещь стоящая, можно не сомневаться. Но я пришёл в неурочный час по другой причине.

Гость аккуратно отёр лицо и руки полотенцем, поправил чёрный мундир со звездой, смахнул незримую соринку.

– Я, вообще-то, к Вам домой ехал, повезло, что свет в лавке заметил. Ночью кое-что случилось, и мне не помешает мнение ценителя древностей.

– Вот как? И что же произошло, если не тайна? – Ловицкий не удивился, потому что и раньше помогал полиции. Иногда выступал как знаток антиков, а иногда и сдавал какого-нибудь мелкого воришку, не умеющего вести дела выгодным для всех способом.

– Человек убит. Коллекционер. И высокого ранга, так что ожидаем, что скоро прибудет судебный следователь, но пока и мои молодцы тоже без дела не сидят. Экипаж ждёт у дверей, но пару шагов сделать придётся. Есть у вас большой зонт и плащ?

У Ловицкого они, конечно же, были.

***

– Посмотрите, какая любопытная копия! – Ловицкий с искренним воодушевлением указывал на картину, висящую в кабинете прямо над большой лужей крови. Само тело накрыли простынёй, но пока не убирали. – Жаль, что нельзя показать её самому Брюллову – Царствие Небесное – вот бы он удивился.

Крупное полотно – почти сажень на сажень – было копией фрагмента картины «Последний день Помпеи». Левый угол, женщина, обнимающая дочерей и священник, глядящий на извержение с интересом, но без страха. Многие молодые художники копировали части шедеврального произведения, это было в порядке вещей, но никто из них не добавлял собственных персонажей. Здесь же, у ног священника, чуть впереди него, шла крупная тёмно-серая собака.

Пёс доставал до пояса человека, а под гладкой шерстью хорошо были видны бугры мышц. Он шёл уверенно, без капли тревоги, приподняв голову с висячими ушами и заглядывая в лицо священнику, будто ждал команды.

– Странно, правда? – Ловицкий снова повернулся к полицмейстеру. – Собака будто бы и лишняя здесь, но в то же время, на своём месте. Кажется, итальянская порода, кане-корсо. Один мой клиент – большой ценитель – говорил, что этих собак ещё римляне использовали.

– Михаил Павлович, не отвлекайтесь. Про картину мы уже поняли, она необычная. Что насчёт других предметов?

Ловицкий ещё раз окинул взглядом кабинет. Стеклянные шкафы с кусочками керамики и монетками, кусок мозаики, карты и книги с описанием раскопок.

– Что покойный интересовался Помпеями, я думаю, вы и без меня поняли по виду этого святилища. К слову, уже известны наследники? Кое-что я бы с радостью у них купил. – Поймав укоризненный взгляд полицмейстера, антиквар вернулся к сути. – Я думаю, что важнее понять, чего в этой комнате нет.

Он указал на единственный стол. По бордовому сукну столешницы были в беспорядке раскиданы стамески, щипцы и ещё какой-то столярный инструмент разной степени замысловатости.

– Видите? Покойный тут явно не стулья ремонтировал, но зачем-то же притащил сюда это всё. Значит, это было что-то важное, и это важное больше не здесь. Вот и всё моё мнение по вашей проблеме.

Полицмейстер вздохнул и нахмурился.

– До такой очевидной идеи я и сам дошёл. А что это могло быть? Нет у вас предположений?

– Прошу покорнейше простить, но в ясновидении я не замечен.

Чуть вдалеке послышались громкие, будто сердитые, шаги, и полицмейстер ненадолго отвлёкся, а Ловицкий быстро приподнял край простыни и бросил взгляд на труп. Глаза отставного капитана чуть расширились, а челюсть опустилась вниз, хотя и почти незаметно. На Кавказе он несколько раз сталкивался с волками, видел их жертв. Те, как правило, выглядели лучше. Нечто или некто разорвал горло тайного советника на лохмотья, так что уцелел разве что позвоночник. Едва покров вернулся на место, в кабинет чуть не влетел молодой, но очень серьёзный человек в тёмно-зелёном мундире с малиновыми обшлагами. Он вперил холодный взгляд в Ловицкого.

– Почему посторонние!? Вы кто такой?

– Ловицкий моя фамилия, капитан в отставке. Стараюсь по мере сил помогать Отечеству и родной полиции. Только скажите, чем я могу способствовать расследованию, и сделаю всё, что возможно. Я Вас не узнаю, видимо, недавно в должности, господин судебный следователь?

Полицмейстер, не успевший и слова вставить, бросил на него вопросительный взгляд, приподняв бровь. Таких верноподданнических речей он не слышал от Ловицкого за все восемь лет знакомства.

– Да-с... Михаил Павлович знаток антиков и разных диковин, я пригласил его осмотреть коллекцию покойного.

– Вот как? Ладно, – лицо вошедшего слегка смягчилось. – Кобелевский Павел Петрович. Внимательно слушаю Ваше мнение, господин знаток.

***

Только через полчаса судебный следователь отпустил Ловицкого, записав адреса его квартиры, лавки, и даже комнаты, которую снимал старый солдат Сашка. Небо к тому времени резко прояснилось. Традиционно дующий со всех сторон петербургский ветер разметал тёмные тучи, как сильный удар разбивает треугольник бильярдных шаров.

Сразу же на Галерной, Ловицкий поймал лихача. Сунул щегольски разодетому извозчику банкнот не глядя, и заскочил в коляску, игнорируя протесты больного бедра.

– На Лиговку, любезный, поскорее.

Мужик не подал вида, что его чем-то удивил пассажир или место поездки, только по-особому прищёлкнул языком, и вороная кобыла рванула с места чуть ли не сразу в карьер. Ловицкому пришлось покрепче взяться за поручень, чтобы не вылететь на поворотах.

Он давно и прочно уяснил, что врать, даже в мелочах, это плохая идея. Врать полиции – тем более рискованно. Иное дело, сослаться на незнание и что-то недосказать. «Раз уж Тимоня не лежит, загрызенный, там же, значит шкатулка у него. Те, кому он мог бы её предложить, с постели встанут самое раннее через час, так что шанс есть. Если только он не дурачок».

Дома и улицы замелькали мимо как запущенные с силой игрушки, кобыла бежала то ли яростно, то ли радостно, так что её даже не требовалось подгонять. Мужик только направлял её да иногда приостанавливал на сложных поворотах.

По меньшей мере дюжина пешеходов чуть не угодила под колёса, отскакивая в последний момент и громко поминая матушку извозчика, а однажды они едва-едва разъехались с другим экипажем. Чужая пролётка едва не снесла фонарный столб, уходя от столкновения.

– Ну братец, ты прямо джигит, выручил меня. – Сказал только Ловицкий, покидая коляску и отдал извозчику ещё один банкнот.

В тайной квартире, которую он предоставил Тимофею как убежище, шторы были задёрнуты, а свет не горел. Воображение уже нарисовало ему, как он входит, и видит вора, мирно сопящего на кровати, в обнимку со шкатулкой.

– Ну-ну, устрою я тебе тихий час, – пробормотал Ловицкий и привычным путём прошел через запутанный лабиринт дворов и лестниц – дополнительный способ защиты квартиры.

Стучаться он даже не стал, сразу же вынул свои ключи, вставил в замок, и... дверь легко открылась от этого толчка. Внутри было темно, стоял тяжёлый запах железа.

Хорошо помня интерьер, Ловицкий уверенно прошёл к окну спальни, распахнул шторы и только затем стал осматриваться.

– Deja vu...

В спальне, кроме кровати и стола, ничего не было – писать, приходилось сидя на матрасе. Тимофей как раз так и сидел. Он навалился грудью и лицом на столик, будто уснул или разглядывал что-то очень маленькое. В его руке был намертво зажат ломик.

Ловицкий присел на корточки, осмотрел шею вора. Разорвана, как и у тайного советника. Даже на позвонках чуть видны следы. Отставной капитан спокойно стянул с подушки наволочку, обмотал руку, чтобы не испачкать, и чуть раздвинул края и без того большой раны, пригляделся к царапинам на кости получше.

– Или это острие лома, или очень крепкие зубы.

Он встал, откинул тело на кровать навзничь и отбросил запачканную наволочку. Мертвец разлёгся, уставившись пустым взглядом широко раскрытых глаз в потолок. На столике и вообще где-либо в квартире шкатулки не оказалось. Зато, прочёсывая убежище, Ловицкий нашёл в прихожей, у самой двери, длинную женскую заколку, какими обычно крепят шляпки к причёске.

– Стало быть, la femme.

***

Только к вечеру Ловицкий узнал нужный адрес. Пришлось заглянуть в три портерные на Лиговке, наведаться в пару притонов, сунуть рубль дворнику, а затем ещё два половому в трактире. Больше всего помогли аккуратные расспросы Сашки в «Медведе». Его простому широкому лицу и незатейливой речи доверяли гораздо больше, чем «барину».

Будучи абсолютно уверенным, что полиция не скоро выйдет на этот след, Ловицкий уже не так сильно спешил. К тому же, от дикой утренней поездки, его до сих пор слегка потряхивало. «Старею», – только и подумал он.

Погода благоволила и против обыкновения не менялась весь день после того, как кончился дождь. Вдвоём с Сашкой они спокойно добрались до места пешком, поскольку оказалось это совсем рядом с лавкой, на Гороховой. Помня, в каком виде он нашёл предыдущих владельцев шкатулки, не поленился взять с собой заряженный кольт и слуге велел вооружиться.

Дверь на третьем этаже, плохо покрашенная в жёлтый, была приоткрыта. За ней кто-то тихонько поскуливал. Ловицкий вошёл первым, Сашка сразу за ним. В первой же комнате у входа лицом вниз лежал мужик в одной рубахе и портках. Белая ткань напиталась красным, вокруг шеи натекла лужа.

– Уже третий за сегодня...

Скулёж стал заметно громче. На кровати с резными ножками раскачивалась взад и вперёд, обхватив колени, простоволосая баба с красными глазами. Забрызганная кровью юбка, растянутая синяя кофта, потерянный взгляд. Не сразу заметив вошедших, она встрепенулась.

– Нет! Не подходите! Нет! Это всё он, это он!.. – выкрики быстро перешли в невнятные бормотания, перемежаемые с рыданиями.

Ловицкий на секунду застыл. Ни кадетский корпус, ни война, ни даже работа скупщика не подготовили его к женской истерике такой силы. Зато Сашка нашёлся моментально. Он быстро нашёл где-то кружку, налил воды доверху и протянул женщине.

– На вот, выпей-ка, давай.

Он стоял, заслонив широкой спиной покойника на полу, говорил ровным тихим голосом. К удивлению Ловицкого, это сработало. Женщина всхлипнула ещё пару раз, как-то потеряно приняла кружку, вцепилась в неё обеими руками и отпила, пролив немного на грудь.

– Ты Алёна, правильно?

Сашка подошёл немного ближе и осторожно положил руку ей на плечо. Она сперва вздрогнула, но потом как-то обмякла и чуть расслабилась.

– Д-д-да. – Стуча зубами выдавила женщина.

– А на полу кто лежит?

– Фе... Феденька...

Алёна снова погрузилась в рыдания, но Сашка прервал их коротким:

– Пей. Ну-ка, ещё пей, давай.

Будто заворожённая, она снова сосредоточилась на кружке, прижалась к ней губами, как к чаше спасения.

Ловицкий в это время быстро отыскал глазами шкатулку. Она стояла на трёхногом табурете – чистая, чуть блестящая, запертая. Рядом валялась стамеска.

– Это Феденька сказал тебе шкатулку принести, али сама додумала?

– Са-са-сама... Тимошу всё равно убили, ему-то больше не надо. Вот я и... и... забрала. – Она всё ещё заикалась, замолкала посреди фразы, но говорила заметно спокойнее.

– А Феденька что?

– А он... он... с полчаса назад пришёл, хотел... хотел вскрыть. Говорит: «Тяжёлая она. Поди, золото там». А там... а там...

– Что с ним случилось? Кто-то пришёл? Через дверь или через окно?

– Никто... никто не приходил. Только что-то зарычало, зафыркало, как на псарне, а потом, потом... – Без сил продолжать, она разрыдалась с новой силой.

– Вещи собирай, деньги, и к родне езжай. Нет родных – к подружке иди, здесь не оставайся. С полицией не говори, тебя ещё и виноватой сделают. Поняла, бабонька?

Сквозь слёзы Алёна согласно закивала и машинально попыталась поправить кофту, хотя и без успеха.

– Ты Тимофея хоть любила? Или так, поигралась? – Влез Ловицкий. Сашка посмотрел на него с неодобрением.

Алёна внезапно успокоилась, протёрла глаза рукавом, посмотрела осмысленно.

– Это он меня любил. Деньги давал, подарки дарил. Он же молоденький совсем, близких никого тут не было, кроме нас с Федей, вот и ходил за мной как телок. Пожалела его, ну и приласкала раз, а он себе навыдумывал... Потом с Федей сцепился, чуть не на ножах, ушёл. С собой звал, уехать далеко. А теперь оба они...

Она не договорила, но и плакать не стала, только шмыгнула носом и отёрла лицо.

– Это мы забираем. Ты, поди, и не против. – Сашка быстро завернул шкатулку в тряпицу, стараясь не касаться костяных стенок.

– Да чтоб она пропала, проклятущая! Только заберите подальше, подальше отсюда, не для людей это, только чёрта веселить.

Уходя, они накрыли тело Фёдора простынёй. Алёна успокоилась настолько, что сама закрыла за ними.

***

– Сашка, ты уже понял ведь, что дело опасное? Я не могу от тебя требовать помощи, хотя она мне очень нужна.

– Всё понял, вашбродь. В Чечне-то пострашнее было, а?

Ловицкий непроизвольно потрогал простреленное бедро.

– Это ты прав, пожалуй.

– Я так мыслю, что если у этой гадины есть зубы, то есть и башка, в котору можно пулю засадить.

– Вот здесь спереди написано «Cave canem». Это, Сашка, означает «Берегись собаки».

– Это вроде как у ворот пишут?

– Думаю да, замысел был такой. Только нам теперь не обычного тузика беречься надо.

Шёл десятый час, когда они принесли шкатулку домой к Ловицкому. Он целиком занимал флигель во дворе четырёхэтажного дома. Комната, кабинет и кухня, вот и вся роскошь, на которую хватило капитанских денег по возвращении с войны.

Они устроились в кабинете, который обстановкой ненамного превосходил тот, что был в лавке. Шкатулку водрузили на стол, здесь же, под рукой, положили кольт со сменным барабаном и Сашкин лефоше. Подготовили и саквояж с бинтами, спиртом для промывания ран, иглами и шёлковыми нитками.

– Я буду поддевать, а ты придержи её на месте. – Сказал Ловицкий, пристраивая стамеску, которую он стянул у покойного Фёдора. – И будь готов стрелять в любую тварь, что сейчас появится.

Сталь протиснулась под резную крышку на четверть дюйма, что-то тихо скрипнуло, и немедленно по полу застучали когти. Мужчины тут же схватились за револьверы, только затем, чтобы понять, что им не во что целиться.

– Видишь её? – Ловицкий прижался спиной к столу, поводя кольтом из стороны в сторону.

В паре шагов от них послышалось раскатистое гулкое рычание, будто из чугунной глотки. Сашка дважды выстрелил на звук, пули глубоко вошли в дальнюю стену, но едва ли в кого-то попали по дороге.

– Ниже! Эта тварь чуть ниже!

Ловицкий сам пальнул трижды, всякий раз чуть меняя прицел, рассчитывая больше на удачу. К порченой стене прибавились дырявые доски пола. Невидимая тварь коротко фыркнула и, судя по звуку, прыгнула. Одновременно вперёд ринулся Сашка, он встал прямо перед своим бывшим командиром, как бывало и раньше, прикрывая шею левым предплечьем.

Невидимые челюсти сомкнулись вокруг его правого запястья, с громким хрустом перекусив руку надвое. Сашка завыл не хуже волка, а блестящий лефоше покатился по полу, всё ещё сжатый его пальцами. Ловицкий выпустил оставшиеся три пули, но с прежним успехом. Уверенными движениями он снял ствол кольта, вытащил пустой барабан. Взялся за сменный – тварь хватила его по руке лапой, оставив глубокую царапину. Барабан, кувыркаясь, отлетел и покатился по коридору в кухню.

– Шельма! Я тебя!.. – Сашка размахивал левой рукой, пытаясь задеть невидимку кулаком или хотя бы нащупать её.

Ловицкий сунул разобранный кольт в карман, прыгнул в сторону, присел, потянувшись за лефоше – бедро обожгло огнём. Не вставая, он развернулся, попытался прицелиться.

– Стреляй, вашбродь, давай!

Кровь из Сашкиной культи чуть запачкала тварь. Несколько бордовых пятен теперь висели в воздухе, обозначая её присутствие. Ловицкий навёл ствол, но палить сразу не решился. Старый солдат тоже был на линии огня. И он понял нерешительность хозяина.

– Стреляй! Не жалей! Ну! – закричал Сашка.

Бестия проскочила мимо его рук, и вцепилась в горло. Кадык и большая часть шеи будто бы сами выпрыгнули из его тела, упали на пол с влажным шлепком. Ловицкий опустошил барабан, но все пули ушли мимо. По-звериному закричав, он рванул в кухню, рывком захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. В тот же миг что-то стукнулось в филёнку, за дверью глухо зарычала тварь.

Крик перешёл в стон, когда он нагнулся за снаряжённым барабаном. В четыре секунды кольт снова был готов к бою, но Ловицкий не спешил открывать. Он обшаривал взглядом маленькую кухню в поисках идеи. И он нашёл.

Когда тварь выбила нижнюю филёнку, он отскочил вбок, насколько позволило бедро. Подхватил с полки холщовый мешок и вытряхнул содержимое в сторону двери. Бестия, влетевшая на кухню, попала в облако белой муки, мгновенно налипшей на её спину, бока и голову. Ненадолго она замешкалась, по-собачьи чихнула и фыркнула. Её силуэт приобрёл чёткие очертания.

Ловицкий твёрдой рукой навёл револьвер и нажал спуск шесть раз подряд. Он попал уже первым выстрелом, собака была мертва после второго, но он не остановился, пока не сделал из её тела решето.

Отложив кольт на полку с посудой, он медленно подошёл ближе. Это была крупная мускулистая собака, с тяжёлой головой и широкой грудью. После смерти она стала видимой, и оказалось, что шерсть у неё очень короткая, тёмно-серая. В раскрытой пасти виднелись толстые клыки со следами крови.

– Кане-корсо, прямо из Италии, – сухо заключил Ловицкий.

Он поднялся и от души плюнул в морду пса, развороченную выстрелом.

***

– Прости, Сашка, опять ты меня уберёг, а надо бы, наверное, наоборот...

Он закрыл глаза старому солдату, присел на полу рядом с ним и долго смотрел в окно, как наступает ночь, неотличимая от дня.

– А помнишь, нас тогда к Сунже прижали, и мы как раз в глубине строя оказались? Где-то там драгуны с казаками носятся, кричат, артиллерия где-то... потерялась. А мы стоим, будто так и надо, приказа ждём. И тут раз – с меня фуражку сметает, а сержант позади падает, как колода. Так и сегодня вышло, меня только коготком чиркнуло, а ты вот лежишь теперь... Смотри там, не вздумай святому Петру «вашбродь» сказать. Он, конечно, не из обидчивых, но искушать судьбу не надо. Видишь теперь, к чему это приводит.

Немного помолчав, он продолжил:

– Интересно, хватит теперь этой Алёне соображения, о себе позаботиться? Как думаешь? Вот и я надеюсь, что хватит. Она, вроде, ничего, крепкая баба. Алёна Петербургская, погубившая и Менелая, и Париса. Отвратительная ирония.

Стряхнув оцепенение, он вымыл на кухне руки и лицо, забинтовал глубокую царапину на руке, вернулся в кабинет.

Труп Сашки выглядел почти безмятежным с закрытыми глазами. Его седые усы казались ещё белее на фоне красно-бордовой дыры, которая осталась у него вместо горла. Ловицкий знал, что родни у него нет, и даже некому теперь послать весточку.

– Ничего, справим по тебе хорошие поминки, даже не сомневайся. Может, сослуживцев соберу, выпьем за тебя... Отдыхай теперь, братец.

Он в который раз посмотрел на шкатулку.

– «Cave canem», ну конечно...

Ловицкий снова взял в руки стамеску, поддел крышку и надавил, чуть повернул. Когда хрустнуло, надавил сильнее. Крышка откинулась, осколки замка брызнули в стороны. Внутри шкатулка была заполнена чем-то вроде пепла – серый мелкий порошок. Ловицкий в недоумении зачерпнул его, пропустил между пальцами. Ничего. Он высыпал пепел на большой лист бумаги, осмотрел всё ещё раз. Ничего.

Это было единственное содержимое. Хотя, на крышке изнутри было ещё кое-что вырезано: «Captivum centies periculosiorem esse», и схематичное изображение рыбы – знак первых христиан.

– Узник опаснее во сто крат, – быстро перевёл Ловицкий.

И тут он услышал приближающийся стук по паркету. Стук копыт, но раздающийся в ритме человеческого шага. В воздухе резко запахло серой. На город наползала тьма с залива. Он посмотрел в окно, которое превращалось в зеркало из-за стремительно темнеющего неба. В отражении за спиной выступала высокая человекоподобная фигура с головой, увенчанной двумя закрученными рогами, и Ловицкий понял всё разом с той холодной ясностью, с какой думал тогда, на Сунже, что не доживёт до отставки.

«Cavecanem» – берегись собаки, берегись того, кто стережёт дом. Пёс рвал взломщикам глотки не по злобе, а по службе, и всё это время был на правильной стороне. Он же, отставной капитан, мнивший себя умнее мёртвых, расстрелял последнего стража и даже сам отвалил камень от входа.

«Узник опаснее во сто крат». Сашка лёг здесь, чтобы дать бывшему командиру совершить самую большую глупость в жизни – выпустить того, кто, надо думать, не захочет обратно в шкатулку. Неизвестные христиане из Помпей смогли совладать с этим, а сможет ли такой грешник?

Ловицкого молнией посетили две мысли одна за другой. Первая – он не успеет перезарядить револьвер. Вторая – что найдёт здесь Павел Петрович Кобелевский на следующий день? Он скривил губы в усмешке, поднял бесполезный кольт и развернулся, чтобы встречать рогатого гостя лицом, как и каждого неприятеля до сих пор. И ночь стала чёрной.