Путь укажут травы

На редкость сухим и жарким выдалось нынешнее лето. Да и хмурень пришёл совсем не хмурый, а такой же солнечный и изнуряющий. Лес высох, Быстрига обмелела настолько, что даже ребёнок мог её вброд перейти, не замочив рубашонки. За орехами, грибами да ягодами-плодами приходилось ходить всё дальше и дальше. В низинах, вблизи родников ещё что-то можно было собрать. Но настоящая, самая страшная беда приближалась, выжигая страшным огнём лес, травы, прогоняя птиц и зверей. Жители лесной деревни впопыхах копали землянки. От самого голодного чудища, подгоняемого и раздуваемого ветром не убежать, разве что попытаться спрятаться. И река не сможет спасти, слишком стала узка и мелка.

 Солнце спряталось в дыму, удушливый запах гари забивал дыхание.

 - Ясинка, помоги дойти к Быстриге, - попросила вошедшую в дом внучку Друда. Ясинка удивилась, увидев бабушку, одетой в нарядное платье. Сама девушка была вся в пыли от земли и горького дыма. Со старшими спорить не принято: надо так надо. Отвела Друду к реке, вошла с ней в воду, вместе дошли до середины русла.

 - Только держи меня, родная, крепче, твои силы мне тоже понадобятся, - велела Друда и, повернувшись к берегу, со стороны которого приближался огонь, начала произносить заклинания. Голос её в этот момент напоминал завывающий ветер. И обращалась она к ветру, называя братом. Молила спасти зелёный лес, их большой и уютный дом. Не губить травы, что дают силы жить, деревья, что дают кров, зверей и птиц, наполняющих лес жизнью. Горячий и дымный ветер затих, словно задумался. А потом рванул с новой силой, но в другую сторону, отгоняя огонь обратно.

 Бабушкин голос переменился, напоминал далёкое рокотание грозы. Заклинала она теперь небо, способное наполнить живительной влагой всё вокруг. Молила о наполнении Быстриги, их кормилицы. Голос бабушки слабел, Ясинка покрепче обняла её, прижавшись. Откуда-то девушке явились древние слова мольбы, сначала она повторяла их вслед за стихающим голосом Друды, а потом одна. Сперва тихонько, потом всё громче. Чувствовала, что и её голос теперь грохочет подобно грому. Внезапно потемнело, дымный воздух пронзили крупные капли, переходящие в сильный ливень. Бабушка обмякла, повиснув на руках внучки. Хоть и была старушка худой и маленького роста, но внучка еле дотащила Друду до берега. Там на помощь подоспел Яркош, жених Ясинки.

- Она жива?

- Жива, но ослабла сильно. Помоги в дом отнести. Беда миновала.

 Несколько дней тихо лежала в кровати Друда, иногда приходила в сознание, гладила по руке сидящую рядом внучку, что-то шептала почти беззвучно. Но Ясинка понимала. Бабушка говорила о покидающей её силе. И о том, что этой силой постепенно наполняется девушка. Беспокоилась за деревню, что без леса оказалась теперь беззащитной.

 Ясинка, коротая время возле Друды, заканчивала вышивать узор на рубахе для Яркоша. Завтра на празднике нужно передать её жениху в знак согласия выйти за него замуж.

 Бабушка велела помочь ей сесть и попросила:

- Дай мне, посмотрю. Иглу тоже давай.

 Долго ощупывала ткань, швы, узоры. Ясинка тем временем вспоминала то, как прошлым летом искала и собирала особую не жгучую крапиву по лесу и луговинам по утрам, по росе, когда силы во всякой траве больше. Затем замачивала в заводи, чтоб грубые стебли обмякли. Сушила, мяла, выбирала кудель, пряла нить, ткала полотно, отбеливала на снегу. Всё время думая о суженом, напевая песни о нём и для него.

 - Добрая вещь вышла, хорошей защитой мужу твоему станет. Ох... Чую, ещё что-то плохое нас всех ждёт. Но что именно, не могу увидеть. Пора моя, видать, приходит. Там в ларе от меня тебе подарок. Платье и платок. Завтра одень.

 - Так то ж на свадьбу, бабушка?

 - Завтра...

 Сил у Друды не осталось, провалилась то ли в сон, то ли в беспамятство.

 Пусть и скудным было лето на урожай, но жители деревни праздника ждали, отмечали сообща. Пели песни, водили хороводы, угощались. Женихи и невесты обменивались подарками к предстоящему свадебнику. Яркош тут же сменил свою рубаху на новую. Медовухи не пил, но веселился всех пуще. Ясинка не могла долго праздновать со всеми, переживала за Друду. Ушла незаметно домой.

 Бабушка не спала, лежала, прислушиваясь. Внучка села рядом, рассказывая о празднике. Не заметила, как задремала возле Друды.

 Очнулась от бабушкиного вскрика. Снаружи жилища слышался странный шум, топот, крики. В затянутое бычьим пузырём окно виднелись всполохи света. "Неужели, снова огонь?!"- с ужасом подумала Ясинка.

 - Не выходи, прячься тут,- велела Друда.

 Но услышав дикое улюлюканье, женские и детские вскрики, боевой клич Яркоша, Ясинка ослушалась. Схватив попавшийся первым на глаза серп, выскочила за дверь.

 Серп из рук вышибло ударом палицы, всадник подхватил упирающуюся девушку и закинул на спину лошади перед собой. Только пучок сухой травы, росшей у родного порога, остался в руке. Зачем-то запихнула его за пазуху, потом, получив удар по голове, провалилась в бессознание.

***

 Пришла в себя на рассвете на земле среди девочек и девушек из своей деревни. Рядом плакала Айка, младшая сестра Яркоша. Паслись лошади, вокруг рассредоточились вооружённые луками и палицами вороги.

 - Айка, где болит? - шепнула девчушке Ясинка.

 Та помотала головой:

 - Не болит. Страшно...

 Ясинка обняла, сильно прижав вздрагивающую от всхлипов Айку к себе. Сняла с себя бабушкин платок, повязала девочке со словами:

 - Вот, пусть подарок Друды тебя хранит, с ним сил и смелости прибавится.

 Потом занялась другими пленницами. Ушибы да ссадины, сильных повреждений ни у кого не было. Хватало приложенных листьев лопуха да подорожника, мокрых от росы, да заветных слов, что шептала над каждой раной Ясинка. Захватчики наблюдали. Вдруг один из ворогов грубо схватил девушку и потащил к скопившимся поодаль неприятелям.

 - Лечи!

 На земле лежал, тяжело дыша, богато одетый воин. В груди кровоточила рана от стрелы. Ясинка попросила воды. Промывая рану, поняла, что остаток стрелы остался внутри. Нужен был нож, чтобы расширить рану и вынуть щепку. Нож она получила, когда притащили Айку и приставили к горлу девочки точно такой же. Вытащила щепку, показала страже. Да вот только саму словно молнией пронзило, почувствовала: стрела та Яркоша была. Не сдержалась, воскликнула, назвав любимого по имени. Поодаль кто-то отозвался стоном.

 - Яркош! - с криком вырвалась Айка и побежала к связанному брату. Ясинка рванула за ней, но её схватили за волосы и вернули к раненому. Айку тоже вернули, приволокли еле живого Яркоша. И снова:

 - Лечи!

 - Травы нужно особые собрать, и полотно потребуется, чтоб перевязать.

 Кусок ткани вытащили из награбленного добра. Искать лечебные травы девушку отправили под охраной. Ясинке они требовались не столько для раненого врага, сколько для Яркоша. Но вот дадут ли к нему подойти, а тем более помочь? И как же найти нужное, когда в полях всё пожухло и полегло? Девушка присела, положила обе ладони на землю и зашептала свою просьбу, обращаясь к ней словно к самой родной душе. Поднялся небольшой ветерок, сухие стебли зашевелились, на поле проявились еле заметные очертания стрелы. Стражник ничего не понял, смогла увидеть только целительница. Добравшись до места, где показался ей наконечник, девушка нашла куртинку нужной зелени. Сорвала и сложила в выданную ей ворогами котомку. Снова и снова прикладывала ладони к земле. Увидев стрелу, шла по указателю и собирала нужное.

 Потом готовила на огне отвары, поила вождя ворогов. А ночью ей удалось тайком пробраться к Яркошу. Он сильно ослаб, его, крепко связанного, почти не охраняли. Ясинка промыла его раны, прикладывала листья, поила отваром, а больше молила и заклинала шепотом, прижав одну ладонь к любимому, а вторую к земле.

 Два дня ушло на то, чтоб Тамач, глава отряда ворогов, пришёл в себя и смог держаться на коне. Вороги с украденным товаром и живой добычей двинулись на юг. Девушек и Яркоша гнали пешком, для устрашения то и дело замахиваясь плетью. По вечерам Ясинка лечила Тамача. А ночью сбегала к Яркошу, шепнув ветру и травам, чтоб укрыли их. Яркош поправлялся быстрее главного ворога, но виду в том никому не подавал. То ли сам посильнее врага был, то ли в добавок к отварам и обережной рубашке ещё любовь невесты лечила. Да вот только не невесты, теперь настоящей женой ему стала Ясинка.

 На пути к вражескому становищу девушка кроме лечебных трав собирала придорожные сухие былинки, прятала в котомку, добавляя к тому пучку, что выдрала в ночь похищения. Все пленницы горевали, предчувствуя, что ожидает их за жизнь. Слышали, что выберут себе из них жён сначала главари, а оставшихся расхватают те, кто чином пониже. Да вот только по слухам не любили и не берегли вороги женщин своих, страшнее рабской их ждала участь. Потому и рыскали то и дело в поисках живой добычи, разоряя деревни, отряды вражьего племени.

 - Бежать нам всем надо, любимый. Сил ты набрался. Путь короткий и верный попрошу землицу-матушку нам указать. Чую, близко поганое становище их. Запах, что ветер доносит, так и смердит злобой и жестокостью. А во мне семя твоё прорастает, нельзя росточку нашему там появиться. Сгубят его и нас с тобой эти вражины.

 - Догонят они нас пеших быстро. Даже если сможем на ночь опередить. Их много, разделятся и поскачут в разные стороны. Был бы лес, смогли укрыться, а среди полей не получится. Если только отравой какой напоить всех, чтоб уснули. Да лучше б навеки...

 - Опоить всех ворогов не получится, следят за мной. Все отвары мои заставляют сначала Айку выпить, только потом разрешают Тамача лечить, - ответила, вздохнув, Ясинка и прильнула к мужу с ласками и поцелуями.

 Наутро Тамач подошёл к пленницам, внимательно оглядывая каждую. Ткнул пальцем в Айку:

 - Ты! Моя.

Ясинка кинулась к девочке, заслонив собой. Взглядом остро впилась в главаря ворогов и с вызовом спросила:

- Не видишь, что ребенок она совсем, вражина поганая? Не допущу!

 Замахнулся плетью Тамач чтоб врезать ослушнице, но не вышло. Заведенную вверх руку свело так, что он вскрикнул, а потом схватился за рану на груди. Оттуда снова засочилась кровь.

 Светло-серые глаза Ясинки сделались цвета тёмных грозовых туч, ноздри яростно раздувались. Даже запахло вокруг, словно только что гроза прошла. Не решились трогать её вороги, да только всех пленниц собой не заслонишь. Схватили за волосы остальных и велели целительнице слушаться и лечить. Не то изобьют кого-то из девушек или убьют вовсе.

 С того дня стерегли Ясинку и Айку с утроенной силой. Всё время обе близ Тамача находились. Айка снова плакала, страшась и представляя, что её ждёт дальше. Однажды вынула Ясинка все собранные по дороге стебельки и былинки и попросила девочку отдать ей платок Друды. Завернула сухие травы в ткань, навязала узлов, где-то сшила иглой с нитью, выдернутой из подола своего платья. Получился ни дать ни взять зайка! Айка заулыбалась, прижала к себе игрушку. Вытащила из костровища уголёк и нарисовала зверьку мордочку, больше похожую на грустное личико.

 Не давая полностью зажить ране, Тамач приказал двигаться дальше.

***

 Во вражеском становище всех девушек, кроме Ясинки, распределили по женским юртам. Целительницу оставили при Тамаче. Лишь однажды мельком удалось увидеть ей своего мужа. Сердце замерло, а потом забилось бешено: "Жив!"

 Тамач теперь быстро шёл на поправку. Однажды утром Ясинка подошла к нему, чтобы осмотреть рану. Свист, резкая боль, падение и дикий торжествующий хохот буквально разом оглушили её. Натешившись, Тамач позвал охранника отвести свою спасительницу в юрту к остальным пленницам.

 Девушки, увидев, в каком состоянии Ясинка, совсем поникли духом. Помогли перевязать окровавленное плечо, рассказывая, что назавтра назначен общий сбор, где их разберут в жёны, потом будет праздник. Рядом толпились женщины, жившие в становище. Вид у них, особенно тех, кто постарше, был измученный, взгляд потухший. Но самыми страшными были их руки. Распухшие до безобразия с потрескавшейся кожей пальцы, с чернотой, въевшейся в эти трещины...

 Из детей были в основном девочки, мальчиков Ясинка заметила только совсем маленьких. Чуть погодя узнала, что будущих воинов, как только те научились говорить, забирали в мужские юрты. Из пожилых женщин тут осталась одна Таруся. Она показала свои страшные руки девушке, потом задрала рубаху, открывая спину в шрамах от плетей.

 - Не рассказываю, а показываю, что тут у нас за жизнь. Я мать Тамача. Но он этого не помнит или не хочет помнить. Отобрав, отцы заставляют сыновей забыть о матерях. Быстро те учатся не любить, а повелевать нами. Любят и ухаживают они только за своими лошадьми. Если родила своему хозяину не сына, а дочь, то может в тот же час плеткой избить за это. Руки... Помнят все колодцы, что за мою жизнь с ворогами было ими вырыто. Сколько сестёр моих названных от жизни этой жестокой погибло. А многие, не выдержав, сами навстречу смерти ушли...

 Не спала всю ночь Ясинка. Она не чувствовала своих сил. Не знала, что нашептать ветру. А он завывал всё сильнее за стенами юрты. И казалось, что вторит ноющей её душе и плачет о судьбах замученных женщин. Прислонила ладони к стенам, содрогающимся от порывов. И вдруг поняла, что ветер сейчас с ней заодно. Словно ему тоже претит это страшное становище. Сила снова зажгла сначала ладони, затем пробежала огнём и наполнила жаром тело целительницы.

 Наутро всех девушек вывели в центр стана. Ясинку не держали, сама шла. Вороги уже знали, что та не ослушается и не причинит никому зла из них, если под ударом будут её слабые подруги. Притащили связанного Яркоша, бросили к ногам Тамача. Ясинка внутренне сжалась от жалости к мужу. Вождь переступил через пленного и направился прямиком к Айке. Девочка прижимала к себе зайца. Тамач выхватил его из рук девочки и бросил в угли догорающего костра. Потом схватил её. Все вокруг сосредоточились на происходящем, не замечая, как сгущаются чёрные тучи. Яркош сумел подползти к обидчику и вцепился зубами ему в ногу. Тамач взвыл от боли. Один из охранников со всей силы ударил мужа Ясинки по голове. И Айка, и Ясинка бросились к неподвижному Яркошу. Острой льдиной пронзило сердце понимание: "Убит!" 

 Целительница обернулась к Тамачу, её голос взвыл громче и страшнее самого злого ветра:

 - Ты забрал у меня мужа! Так не жить теперь ни одному ворогу из вашего гнилого племени!

 Сразу несколько молний вдарило по стану. Хлынул ливень. Ветер трепал и сносил юрты. Все вороги оказались на земле, опутанные накрепко стеблями. Ясинка оглянулась на толпу женщин и детей, жавшихся друг к другу, и приказала покинуть становище. Те, сопротивляясь непогоде, хватали баклаги с водой, собирали в котомки еду и спешно уходили, куда указала целительница. Ни одна не захотела остаться. Забирали всех мальчишек помладше, и тех, что не успели ещё прогнить душой, заразившись от отцов злобой и ненавистью. Все старшие вороги были обездвижены, плотно связаны стеблями, стягивающими путы всё сильнее. 

 Тамач, заметив уходящую последней Тарусю, прохрипел ей вслед давно забытое: "Ма-а-а..." Таруся застыла, оглянулась. Но взгляд сына, удушаемого травой, уже потух...

 Ясинка тем временем склонилась к Яркошу, снова положив на него одну ладонь, а другую на землю. Зашептала свою просьбу. Разошлись травы, и отверзлась, приняла глубоко в себя землица светлого воина.

 Девушка вынула из залитого дождём костра зайку, ставшего чёрно-серым. Подставила его под струи ливня, и ушастый снова приобрёл светлый оттенок. Вдруг зверёк ожил и выпрыгнул из рук девушки. Ясинка охнула. Поняла, что это значит:

- Бабушка, родная...

 Заяц поскакал за женщинами и детьми, потом опередил их. Травы расступались перед ним, открывая кратчайший путь в родной лес, деревню. Туда, где зимы очень холодные, но в домах и в семьях там всегда тепло словно в летний день.