Бойся ходить по земле

«На социальной странице много улыбающихся детских лиц. Если не знать истинной истории, кажется, что ошиблась страничкой, ведь на ней образцовый преподаватель, которого боготворят ученики. Однако картинка отличалась от реальности».

(Анна Тарасова, АИФ.РУ, 14.10.2024 г.)

Полежаров замер.

Ледяные капли дождя затекали за шиворот, но дрожь пробрала не из-за промокшей одежды. Её причиной была фигура в конце переулка.

Женщина стояла у бетонного ограждения. Намокшие космы скрывали лицо, бежевый плащ свисал бесформенным чехлом. Ткань блестела не только от воды: в чёрных маслянистых пятнах он узнал сажу. Весь плащ в саже, местами прожжён до дыр.

Небо затянуло ещё до начала первого урока. К вечеру из низких туч посыпалась морось – та самая, которая не смывает грязь, а только размазывает по асфальту. У выхода из здания горел всего один фонарь. Он мигал с частотой усталого сердца. Полежаров остановился здесь покурить. Его взгляд машинально скользил к окну на первом этаже. За ним – кабинет литературы. После того чудовищного случая в нём больше никогда не мелькнёт знакомый силуэт.

Может, дурные мысли вызвали это видение. Отсыревшая спичка сломалась в пальцах, вторая плюнула слабой искрой, и в этот момент он увидел её.

Случайный прохожий не заметил бы в женщине ничего странного, но Полежарова сковал ужас. Он знал, что её тут быть не должно.

Рядом с ней – собака. Заросшая пегой шерстью, с висячими ушами и половиной хвоста. С виду казалась обычной дворовой псиной, но тут она повернула морду. У Полежарова всё похолодело внутри. Вместо левого глаза на него глянула чёрная, влажно блестящая впадина. Кожа вокруг – сплошной шрам, почти лишённый шерсти. Только белое пятнышко на лбу каким-то чудом сохранило форму сердца.

Собака раззявила пасть, вывалив осклизлый язык. Полежарову показалось, что сквозь тихое шуршание капель слышится хриплый, ехидный смех. В нос пробрался запах дешёвых духов и палёной шерсти.

Он сморгнул с ресниц пелену дождевых капель, но образ не исчез.

«Это нереально, нереально…»

Борясь со страхом, Полежаров двинулся ему навстречу. Собака пригнула голову к земле, втянула ноздрями воздух… и тоже шагнула вперёд.

– Скр-шкряб, – чиркнули когти по асфальту.

Пару секунд Полежаров смотрел в её единственный глаз, выжидая. Как вдруг псина сорвалась с места и понеслась прямо на него.

Он бросился назад, ко входу в здание. Уже у самой двери с размаху вписался в девчушку в розовой курточке.

Диана Богданова. Причуда генетики – глядя на её мать, отца и младшую сестру, никто бы не поверил в их родство. Редкостная красотка, жаль, что к музыке способна чуть меньше, чем никак. Только благодаря милой улыбке и умению находить общий язык с кем угодно она ещё не вылетела из колледжа.

– Моисей Ильич, вы ещё не ушли? Что это вы без зонта сегодня?

Полежаров отскочил, налетев спиной на бетонную ограду. Бросил взгляд в переулок – пусто.

– Потеряли кого-то?

– Нет-нет, просто задумался, – замотал головой Полежаров. – Ты что-то хотела, Богданова?

– Говорю, промокнете, простудитесь, кто нас будет учить? – засмеялась Диана. – Давайте я вас до остановки провожу.

Не дожидаясь ответа, подхватила Полежарова под локоть свободной рукой. Второй подняла зонт повыше, чтобы прикрыть их обоих.

Полежаров ощущал её тепло сквозь отсыревшую ткань. Не удержался, скользнул глазами к маняще глубокому вырезу на блузке.

Автобус приехал на удивление быстро. Тормозя, едва не окатил их грязной волной из лужи. Диана помахала Полежарову на прощанье. Он вымучил улыбку в ответ, забрался в пропахший потом и бензином салон. Перед глазами всё ещё стоял образ женщины с кошмарной собакой у ног.

Всю дорогу от остановки до дома Полежарову мерещилось, что за спиной раздаётся скрежет собачьих когтей. По вечерам во дворах бывало полно тех, кто возвращался с работы, но не в этот раз. Сегодня улицы будто вымерли, оставив его наедине с наваждением. Боясь оглянуться, он пересёк спортплощадку, влетел в подъезд и торопливо поднялся на третий этаж. Оказавшись в квартире, запер дверь на все засовы.

Двушка встретила Полежарова смрадом одиночества. Вонью застоялой воды в унитазе и плесневелых объедков на посуде в раковине. На кухонном столе белела кружка, в коричневатой жиже вяло трепыхал лапками едва живой таракан. В ванной капал кран, за стенкой соседка смотрела сериал на полной громкости.

При Светочке тут пахло клубничным шампунем, котлетами и парфюмом, но всё это в прошлом. Жена ушла от него в лучший мир, оставив ему несовершенство этого. Очередной вечер соло распластался по квартире, как дохлая кошка.

Полежаров прошёл на кухню, выудил из холодильника банку пива и устало опустился на стул. Среди пыли и замызганных стен портрет жены был единственным лучиком света. Да, вот кем она была – Светочкой, лучиком в тёмном царстве. Полежаров послюнявил палец, стёр пятнышко на её щеке. В глазах едко защипало.

У неё на руках – Вадька, ему на этом фото лет пять. Мальчишка улыбается также лучезарно, как и мать. Пышные вихры на его макушке ещё русые, почти белые.

На аватарке в социальных сетях он совсем другой. Давно вымахал выше бати, а взгляд тяжёлый, будто налит чугуном. Когда в его правой брови появился первый прокол, Полежаров рвал и метал. Он орал весь вечер, и только Светочка не дала ему тотчас вышвырнуть сына за порог. Тогда он сказал, что если Вадик не избавится от серёжки, то больше не будет жить здесь.

Через неделю сын ушёл сам и больше не возвращался. Ни мольбы матери, ни угрозы отца не заставили его изменить решение.

Сейчас в правой брови Вадика уже два шипа, такие же в левой, а ещё кольцо в носу и пара проколов в губе. Патлы не стрижены, клёпаная кожанка – как броня, которая отгораживает хрупкую душу от внешнего мира. Мог бы строить карьеру серьёзного музыканта, как прочил отец. Вместо этого играет в вонючих кабаках со своей группой. Небось, такие же отщепенцы, как он сам. Полежаров готов был вытерпеть всё, только бы сын вернулся… нет! Хотя бы заговорил с ним.

Он просидел на кухне так долго, что жестянка с пивом в руке успела прогреться. Желудок сводило до тошноты, но Полежаров давно забыл, что такое аппетит. Еда из повода посидеть за семейным столом превратилась в тягостный ритуал.

Прусак в кружке перестал бороться за свою жизнь и затих. С протяжным вздохом Полежаров выплеснул тараканий чай в раковину и отправился спать.

Проснулся он непростительно поздно. День ничем не отличался от любого другого. Такой же пустой и бестолковый, только на занятия не нужно – выходной.

Полежаров заглянул в холодильник, но пива там не обнаружил. Только жухлый помидор и одинокое яйцо в опустевшей ячейке. Похоже, вчерашняя банка была последней. Он захлопнул створку и отправился в ванную.

Календарь на стене показывал очередную годовщину его жизни в опустевшей квартире. Свободной жизни – никто не посмотрит осуждающим взглядом, никто не укорит, что опять нагрубил. Можно делать всё, что душа пожелает – но есть ли она и чего хочет? Душа…

Полежаров планировал делать то, что он делал каждый год в эту дату. Он неспешно собрался, накинул старенькое пальто и вышел в осень.

У ворот кладбища сегодня сидела только одна торговка. Полежаров даже удивился, обычно их там было не меньше пяти. Её грузное тело терялось в складках изношенного тряпья неопределённого цвета. На фоне неопрятной тётки цветы в ржавом ведре особенно выделялись. Такие свежие и яркие, будто бы только срезанные.

– По чём?

Полежаров рассчитался за букетик, сверил время. Пока он доехал, подошло время ужина.

– Мужчина, а чего у вас собачка без поводка? – голос тётки резал слух, как расстроенный инструмент.

– Какая ещё собачка?

– А, это не ваша… Это дамы в бежевом плаще.

Он проследил за взглядом тётки. Небольшая площадка перед кладбищем пустовала, Пролежаров был единственным прохожим в этот час. Он тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли.

«До глюков уже допилась, тупая бомжиха».

На тропинке к участку он увидел знакомую фигуру. Трёхцветные патлы Вадика уже спадали ниже плеч, затянутых в потёртую клёпаную кожу. На футболке – звериный череп и алая надпись таким шрифтом, что не сразу прочитаешь. Тощие пальцы щерятся массивными перстнями, сжимая смартфон.

Сын тоже заметил его.

– Всё по плану, уже еду, – бросил он в трубку и завершил звонок.

Лишь на мгновение задержал взгляд на отце. Сунул телефон в карман и развернулся, чтобы уйти.

– Сынок, погоди! – окликнул его Полежаров.

Вадик замер, хмуро глянул через плечо. Кажется, понял, что разговора не избежать.

– Чего хотел, бать?

– Я тут маму решил проведать…

– Да понятно, что не просто по кладбищу гуляешь.

Полежаров замялся, подбирая слова.

– Как дела у тебя?

Сын наградил его долгим, пронзающим взглядом.

– Норм, – коротко обрубил он. – Бать, так что хотел-то? У меня концерт сегодня, самый важный в жизни. Не до трёпа с тобой.

– Да-да, конечно, ты ж у нас занятой мальчик, – пробубнил Полежаров. – Хотел хоть раз нормально поговорить. Объясниться, понимаешь… Мы так редко видимся, а трубку ты не берешь. Мы ведь одни в этом мире друг у друга остались. После того, как Светочка…

– Сбежала от тебя на тот свет, – перебил его Вадик.

Полежарова затрясло, пальцы сжались в кулаки.

– Как ты смеешь, я любил твою мать!

Вадик хищно осклабил наращенные клыки.

– Чё, правда? Ты её покорность любил. То, как она терпела твои пьянки, побои и похождения. Это из-за тебя!..

Звонкий шлепок по щеке оборвал поток обидных слов.

– Прости, сынок, – опомнился Полежаров. – Я не хотел, но ты сам виноват…

Вадик выпрямился, повернул лицо – спокойное, будто он ничего не почувствовал. Только во взгляде теперь сквозила непробиваемая сталь.

– Насрать. Мне пора.

Глядя Вадику в спину, Полежаров боролся с желанием остановить сына. В этом не было смысла, он всё равно не знал, что ещё сказать. Каждый их разговор ходил по кругу и заканчивался вот так. Полежаров вздохнул и свернул на заросшую сорняками дорожку.

– Ну, здравствуй, Светочка, – горько улыбнулся он.

Жена ответила ласковым, чуть печальным взглядом с пыльного надгробья. Она и при жизни так смотрела. Будто одновременно ободряла и просила прощение за то, что существует.

По щеке потекла влага.

– Мне так тяжело без тебя, – сдавленно прошептал он.

Небольшой холмик успел порасти сорной травой. Полежарову пришлось попыхтеть, чтобы избавиться от упругих стеблей. На освободившийся пятачок земли он аккуратно положил растрёпанный букетик. Протянул руку в самую гущу бурьяна и замер, заметив блеск.

– Это ещё что?

Среди сорняков синела собачья миска. Совсем как та. Нет… в точности такая же!

Сердце пропустило удар. Он знал, что эта вещь должна была сгинуть в огне, так же отчётливо, как то, что он – Полежаров. Исчезнуть вместе с собакой и её хозяйкой.

Полежаров коснулся миски, чтобы убедиться в её реальности. Глянцевая поверхность обожгла пальцы холодом.

«Должно быть, чья-то идиотская шутка…»

Он впился взглядом в чахлые кладбищенские заросли. Будто надеялся увидеть того, кто принёс сюда эту гадость. Среди зелени промелькнул впалый бок в клочьях серой шерсти. Полежаров размахнулся и что есть силы запустил миску в кусты. Четвероногая тень скрылась, а может и не было её. Просто старуха у ворот сбила его с толку своими пьяными бреднями.

Полежаров вытер руки платком, бросил прощальный взгляд на портрет жены и зашагал прочь.

У самых ворот он встретил Богданову.

– Опять ты! Преследуешь меня, что ли?

– Моисей Ильич, не смешите, в таком-то месте! Да вот, решила Мышку Ивановну проведать.

Мышка Ивановна, она же Марина Каретина. Преподаватель литературы, хранительница порядка в том самом кабинете на первом этаже. Была... Кто-то из учеников так назвал её – прямо на уроке, в глаза, при всех. Другой педагог отчитал бы, потащил к директору, а она в ответ лишь рассмеялась. Сказала, что очень креативно. С тех пор ученики так её и звали.

Невысокой и хрупкой, закутанной в бесформенные серые жакеты и такие же юбки, с нелепым цветастым шарфиком на тощей шейке – ей безумно шло. Вот она и не обижалась – чего на правду-то обижаться? Добродушной была до тошноты. Как-то даже притащила щенка с улицы. Косматого, с белым пятнышком в форме сердца на лбу.

Мышки Ивановны не стало год назад. Пожар сожрал её и всю квартиру. Хоронить было почти нечего. Большое горе для всех, кто был знаком.

«Чего они с этой мышью серой так носятся?», – скрипнул зубами Полежаров, но для вида состряпал скорбную мину.

– Ох, ладно, что о плохом вспоминать в такой солнечный день, – всплеснула руками Богданова.

Ученица предложила поужинать в ближайшем кафе. Её тесная блузка вызывала куда больше аппетита, чем еда, так что Полежаров решил согласиться. Торопиться домой не было смысла.

Пока он давился пожухшим салатом, девчонка трескала пирожное, умудряясь при этом щебетать без умолку. В редкие минуты, когда слово переходило к нему, она слушала, водя пальцем по краю кофейной чашки и улыбаясь как-то особенно загадочно.

– Кстати, Моисей Ильич, – Диана слизнула крем с верхней губы. – Давно хотела вас попросить…

Её пальцы скользнули к воротничку блузки. Будто бы поправить его, но от этого движения ещё одна пуговка расстегнулась, сделав вырез глубже.

– Да? – отозвался Полежаров, стараясь не удерживать взгляд на ложбинке, манящей из выреза.

– Вы бы не могли позаниматься со мной… индивидуально? У сестры с музыкальной карьерой не сложилось, так, может, я смогу. Хочу заниматься музыкой глубже… и на уроках мне вас уже не хватает.

Полежаров напрягся. От её слов обдало жаром, а от взгляда из-под ресниц сбилось дыхание. Он ощутил, как капелька пота поползла по спине под рубашкой. Сглотнул, стараясь замаскировать сбившийся вдох.

– Похвальное рвение, Богданова. Тебе придётся очень постараться, чтобы выправить заваленное сольфеджио.

Он не удержался и скользнул глазами вниз. Столик был маленьким, так что Диана едва не упиралась коленками в ноги Полежарова.

– Я к этому всецело готова, – заверила она. – Хоть прямо сейчас.

Уже через десять минут они ехали в такси. Всю дорогу Богданова жалась как бы невзначай, но стоило к ней потянуться, отстранялась. Полежаров понимающе улыбался. Бабская натура лезет из девок с малолетства. Строят из себя недотрог, но сами чуют власть над мужским естеством и пользуются ею при любом удобном случае.

Богданова тронула водителя за плечо.

– Притормозите вон за тем углом, пожалуйста!

Таксист послушно свернул к обочине. Полежаров оглядел незнакомый пейзаж за окном.

– Мне тут заказик надо один в ПВЗ забрать, – пояснила она. – Вы же не против? Я быстро!

Ответ ей явно не требовался. Как только машина остановилась, Богданова выпорхнула наружу и скрылась в полумраке вечера. Прошло пять минут, десять, но девчонка не возвращалась.

Полежаров покосился в сторону водителя. Густая тень от кепки съедала лицо, за всю дорогу он так и не увидел, кто их везёт. Сам таксист сидел так неподвижно, что казалось, за руль держится манекен. Полежаров удивился спокойствию, с которым тот ждёт заказчицу. Быть может, собирается побольше содрать за ожидание.

– Я покурить, – выдохнул он и покинул салон.

Только теперь Полежаров понял, что такси завезло их на пустынный отшиб. Он прошёлся по мостовой, пошарил взглядом. Здания вокруг выглядели давно брошенными, их окна скалились битым стеклом. Впереди –кирпичная стена с тёмным провалом входа, над которым раскинулась пёстрая надпись вычурным шрифтом.

«Лабиринт грехов».

Сплошные развалины, никакого ПВЗ тут быть не могло.

Встревоженный Полежаров потянулся за смартфоном. Ладонь встретила пустоту – карманы были вывернуты наизнанку, даже носовой платок исчез. Он выругался сквозь зубы. Не хотелось верить, что ученица не только обманула, но ещё и обокрала.

Истошный девичий крик взорвал вечернюю тишину. Отчаянный, на пределе, он оборвался, будто кто-то зажал кричащий рот ладонью.

– Во что ты меня втянула, дура? – прошипел Полежаров, вжимая голову в плечи.

Мысли в голове сбились с ритма. Не был ли «заказик» Богдановой чем-то незаконным? Безлюдное место с названием «Лабиринт грехов» – это же настоящий притон, где молодёжь ищет запретных развлечений. Только, похоже, у девчонки всё пошло не по плану.

Всего на миг Полежаров задумался, не стоит ли помочь. Страх задушил совесть на корню. Стать фигурантом какой-то мутной истории ему не хотелось. Он бросился назад к дороге.

На удивление таксист ещё не уехал. Коренастый силуэт темнел у машины, длинное бурое пальто делало его ещё тяжелее.

Полежаров замахал руками, призывая вернуться в салон.

– Уважаемый, нам стоит убраться отсюда!

В нескольких шагах от авто он остановился. Таксист повернулся, и только теперь Полежаров увидел, что у него не лицо – нелепая маска медведя из папье-маше.

Медведь шагнул вперёд, загораживая путь к машине.

– Что за маскарад? – голос Полежарова дрогнул. – Не шути со мной, а то не поздоровится!

Голова Медведя склонилась набок, будто в немой издёвке. Рука взметнулась вверх, и Полежаров увидел зажатый в ней топор. Щербатое лезвие хищно блеснуло в свете фар.

Занеся орудие над головой, Медведь попёр на него.

Полежаров не помнил, как развернулся и побежал. Тело поспешило спастись бегством ещё до того, как разум осознал происходящее. Он заметался по развалинам в поисках укрытия.

В тишине разносилось эхо шагов. Они звучали, как басовая партия в похоронном марше – тяжёлая и неумолимая. Преследователь не торопился, будто зная, что жертве некуда деться. Полежаров ринулся в темноту «Лабиринта грехов» и сразу заметил дверь в конце галереи. Устремился туда в надежде на выход.

Он рванул створку на себя и застыл.

На него смотрело его собственное отражение. Путь преграждал зеркальный прямоугольник, закреплённый на дверном косяке. Отражённого в нём Полежарова перечёркивала алая надпись: «Грешник».

– Да чтоб вас! – взвыл Полежаров.

Шаги за спиной ритмично отсчитывали секунды до неминуемого. Думать было некогда. Он подхватил с пола кирпич и зашвырнул в зеркало. Не обращая внимания на осколки влетел в проём и захлопнул за собой дверь. Лязгнул засов, отсекая преследователя.

Полежаров огляделся.

Комната была воплощением чьего-то больного бреда. Стены покрывали грубо сбитые кресты, к каждому был прибит плюшевый заяц. Десятки распятых игрушек пялились на Полежарова пластиковыми глазами.

Хрипло кашлянул невидимый динамик. Комната наполнилась трескучим механическим голосом.

– Приветствую тебя в Лабиринте греха! Пройди до конца, чтобы очиститься.

Полежаров задрал голову, пытаясь понять, откуда идёт звук.

– Эй, вы там! Что за тупые игры! Прекратите это немедля, или вам не поздоровится!

Вместо ответа послышался раздражающе-писклявый смех. Не детский, даже не человеческий. Будто звук из модуля плюшевой игрушки.

По комнате разлилась Allegretto Бетховена. Та самая часть Лунной сонаты, которую композитор Ференц Лист сравнил с цветком меж двух пропастей. Под звук этой чистой невинности из полумрака выступила фигура. Невысокая, даже хрупкая, но тоже в маске.

Этот прятался под личиной зайца. Он шагнул к доске – вроде тех, на которых Полежаров писал на своих занятиях. Вывел маркером аккуратное: «Зачем ты здесь?», и уставился двумя дырками в картоне.

– Да мне откуда знать? Это вы мне скажите!

Заяц покачал головой. Стёр надпись с доски и вывел новую: «Что ты сделал?»

– Ничего я не делал! – заорал Полежаров. – Я просто учитель музыки, за всю жизнь не обидел и мухи!

Голова Зайца скосилась под совершенно неестественным углом.

– Ложь! – прохрипел динамик и разразился электронной какофонией.

Под эти звуки дверь слетела с петель. В помещение ворвался Медведь с топором наперевес.

Полежаров отпрянул, сшибая нагромождения строительного хлама. Метнулся к Зайцу как более слабому и безоружному, но тот юркнул в темноту. Пришлось последовать за ним вслепую.

Ладони нащупали деревянную поверхность. Потайная дверь, за которую сбежал Заяц, привела его в длинный коридор. Вдоль стен тлели свечные огарки, их мерцание едва разгоняло мрак.

Под ноги с жужжанием выкатилась игрушечная машинка. Из тех, что на радиоуправлении. Она замерла, издавая размеренный тикающий звук. Полежаров тоже остановился. Недоумение сменилось резкой, пугающей мыслью: детонатор. Он вскинул руки, зажмурился, но вместо взрыва раздался звонкий хлопок. На машинке появился флагшток. «За мной!» – призывала надпись на флажке.

Машинка прокатилась по коридору полметра и снова встала.

– Да идите нахер, не буду я играть по вашим правилам! – заорал Полежаров невидимым наблюдателям.

Он попробовал попасть в другие комнаты, но все двери на его пути были заперты. Хлипкими они казалась только на первый взгляд, но никакими усилиями не удалось их открыть.

Ругаясь, Полежаров вернулся к машинке. Он шагал за ней по коридору, пока не оказался у очередного дверного проёма.

В этой комнате не было ничего, кроме нагромождения ящиков в центре. На этом импровизированном пьедестале белела подарочная коробка с алым бантом.

Фигура в маске выросла бесшумно, как тень. На этот раз Полежарова встретил Лис. Одетый в короткую едко-розовую шубу и кожаные брюки в обтяжку, он щерился ехидной лыбой. Каблуками на массивных ботинках, казалось, можно дробить кости. Полежаров попятился, но Лис не спешил нападать. Он вскинул руку, указывая на коробку.

Полежаров стащил ленточку осторожно, будто боясь, что она может обжечь. Отбросил крышку.

На дне блеснули осколки керамики.

Даша Богданова была такой же непримечательной, как офисная чашка для кофе. Полноватая, с жидкими волосами и мелкими глазками. Отчаянно пыталась выглядеть как младшая сестра, Диана, но броская помада не исправляла некрасивый нос, не уменьшала щёки. Могла бы порадоваться, что хоть кто-то обратил на неё внимание. Сама же хотела понравиться. Сама…

Сама виновата, что смахнула эту чашку со стола. Её попытки сопротивляться, её вера в авторитет педагога, её мечты о романтичных ухаживаниях и внимании… Всё в тот день разбилось, как эта кофейная чашка.

Скрипнул скрытый механизм и с потолка на Полежарова понеслась тень. Он отпрянул, прикрывая голову руками, но это оказалась всего лишь пиньята. Картонная лошадь, обклеенная блёстками и розовой бахромой.

Лис указал на короткую палку в углу. Полежаров нехотя повиновался. Сначала ударил слегка. Пиньята подпрыгнула, зашуршав содержимым. Лис неодобрительно покачал головой.

Полежаров стиснул палку и со всей силы долбанул по глупой картонной роже. Игрушка будто взорвалась, осыпав его мишурой вперемешку с небольшими бумажными прямоугольниками.

Фотографии.

На Полежарова уставились десятки глаз. Даша, Ирочка, Василиса – все они смотрели на него со снимков, словно бы осуждая.

– Как вы узнали? Кто вы, чёрт вас дери, и что вам от меня надо?!

Не дождавшись ответа, Полежаров кинулся к Лису, но тут же взвыл от боли. Шарахнулся прочь, споткнулся, завалился на пол и заорал ещё громче.

Ветошь скрывала доски, усеянные ржавыми гвоздями. Острия пробили подошву, впились в ладонь. Лис скрылся, оставив жертву кататься по грязному полу, подвывая.

Звук шагов и скрежет металла отразился от стен эхом. Полежаров уже понимал, что негодяев целая шайка. Преимущество не на его стороне. Стопу и ладонь жгло болью, но он заставил себя встать и двинуться дальше.

Коридор упёрся в развилку. Полежаров сбавил шаг, растерянно огляделся. Где-то на пределе слуха он различил тихий голос.

– Сюда, – позвала фигура и скрылась за левым поворотом.

– Светочка? – не поверил глазам Полежаров.

Он бросился за смутной тенью, но та как провалилась сквозь землю. Напрягся, ожидая ещё одну ловушку.

Третья комната была в таком же упадке, как и прочие. В дальнем конце виднелась импровизированная сцена, на которой Полежарова уже поджидал очередной персонаж этой абсурдной вакханалии. Куртка незнакомца щерилась внушительной длины шипами. Лицо прятала маска собаки. Через левую глазницу змеился росчерк шва, вместо второго глядела большая глянцевая пуговица. В руках Пёс сжимал электрогитару.

На столике ожил старенький проектор. Едва не ослепив, луч набросил на экран разноцветные пятна.

– Светочка!

До слёз знакомый голос полился из динамиков одновременно с электронными трелями. Истошный дребезг гитары резал тонкий музыкальный слух Полежарова, но он узнал и мелодию, и песню.

Светочка поставила крест на певческой карьере – всё, чтобы стать примерной женой и матерью. Только любовь к пению не исчезла. В первые годы, когда в их доме ещё собирались друзья юности, Полежаров садился за фортепьяно. Он играл, а она пела. Как давно это было и почему они перестали?

Грубая мелодия оборвалась, но запись с песней продолжала звучать. Под неё по экрану мелькали кадры их жизни.

Злоба на миг заглушила боль.

– Где ты взял эти записи, мерзавец? – взревел Полежаров.

Вместо ответа Пёс пнул рычаг в полу, занавес схлопнулся. Забыв об осторожности, Полежаров бросился в погоню.

За слоем пыльного бархата его ждала ещё одна комната.

Стол посреди хаоса и разрухи выглядел как островок обычной реальности. Клетчатая скатерть, чашка с блюдечком. Но чем больше Полежаров смотрел, тем больше жутких деталей подмечал.

В рамке – портрет с чёрной полосой. Мышка Ивановна, царствие небесное. Вазочка с герберами: такие же он положил на её могилу. На полу синеет собачья миска, будь она неладна.

На стуле сидела очередная «маска». Неподвижная, как манекен, она была самой страшной из всех. Пламя свечей окрашивало алым знакомое бежевое пальто в пятнах сажи. Играло в бумажных зрачках и на кончике носа, торчащего из копны светлых волос.

Серая Мышь.

Стена за её спиной почти скрывалась за слоем газетных вырезок. «Пожар в квартире унёс жизнь местной учительницы литературы», – мелькали заголовки. В руке Мышь сжимала клетчатый носовой платок.

Его, Полежарова, платок!

Из угла выступил сутулый, четвероногий силуэт. Собака подошла к Мыши, обнюхала сложенный квадратик ткани в её ладони. Повернула на Полежарова одноглазую башку и зарычала.

Мышь отмерла, поднялась со стула и медленно подняла руку, указывая прямо ему в лицо.

– Прости меня, это вышло случайно! – его голос сорвался на стон. – Я просто хотел, чтобы ты не говорила жене. Не нужно было мне угрожать!..

Мышь сделала шаг, и ещё. Собака в точности повторяла за ней. Полежарову казалось, что фигура покойницы становится всё выше, а он сам сжимается, усыхает. Он отступал, пока не упёрся в холодный кирпич.

Рыдая и моля о прощении, Полежаров распластался у ног Мыши. Сквозь пелену слёз он вдруг он заметил то, чего не видел раньше.

Ботинки.

Кожаные, с высокой шнуровкой и на высоком массивном каблуке.

На догадку хватило секунды.

– Ты не призрак!

Полежаров вскочил и с размаху залепил по мышиной морде. Маску отбросило вместе с париком, Мышь отлетела на пол. Край плаща задрался, обнажив кожаные брюки в обтяжку.

– Ай!

Голос Мыши-Лиса не оставил сомнений.

– Богданова! – от ярости Полежарова затрясло. – Шалава малолетняя, совсем что ли сбрендила?!

Одноглазая псина преградила ему дорогу, но Полежарова это не остановило. Он пёр вперёд, полный решимости.

– Кто ещё тут с тобой? Отвечай!

Полежаров замахнулся, как вдруг весь звук в его голове выключился. Вместо него пришёл нарастающий звон, реальность поплыла. Он пошатнулся, хватаясь руками за воздух. Следующий удар сбил с ног. Перед тем, как потерять сознание, Полежаров увидел, как его беспомощное тело окружили Пёс, Медведь, Заяц и Лис в плаще Серой Мыши.

Когда он очнулся, «маски» всё ещё стояли над ним. Только теперь Полежаров был связан по рукам и ногам, и лежал на дне ямы.

– Мелкие паршивцы! – захрипел он. – Вы хоть понимаете, что творите? Покажите себя, чтобы я знал, с чьими родителями разговаривать!

Одноглазый Пёс потянулся к лицу. Полежаров заморгал, не веря тому, что видит.

– Вадик?!

– Привет, бать. Наконец-то ты попал на мой концерт. На самый лучший!

– Сынок, как же так… родного отца…

Гримаса исказила юное лицо.

– Нет у меня отца. Есть только мудак, который должен заплатить за грехи.

– Я ничего не сделал! – запротестовал Полежаров.

– Ах, ничего?

Диана приподняла маску Лиса. Она же сыграла Мышь в этом жестоком спектакле. Вот почему тень показалась Полежарову выше, чем настоящая Мышка Ивановна.

– Моя сестра любила музыку… и вас, как наставника. Она так гордилась вашим вниманием, а потом вдруг перестала ходить на занятия. Каждый раз, когда я пыталась узнать, почему, она запиралась в комнате и плакала… И сколько ещё их было!

– Я не делал того, чего бы они сами не позволяли, – перебил Полежаров. – Вы же сами меня провоцируете! Одеваете эти юбочки, полупрозрачные блузочки!

– Это униформа, старый ты извращенец! – огрызнулась Диана, но Вадик прервал её жестом.

– Тебя провоцируют не только юбки, но и брюки, да, бать?

Вадик кивнул на Зайца.

За маской оказалось бледное мальчишеское лицо, обрамлённое пышными светлыми кудрями. Тёмушка Вальс, лучший по фортепьяно в группе. Мальчик-зайчик с телосложением фарфоровой куклы и характером ягнёнка, которому очень-очень нужен был зачёт…

– Хотя бы как учитель ты не совсем говно, – ухмыльнулся Вадик. – Я искал клавишника, и это лучший за всю историю моей группы. Роль призрака в переулке у колледжа он тоже отлично сыграл. Ты научил его музыке, а я научу кусаться. Чтобы такие, как ты, не смели больше обидеть.

Полежаров отчётливо помнил, как эти совсем не мальчишеские, кукольно-хрупкие пальчики с аккуратными ноготками впивались в его плечо, пытаясь оттолкнуть. Как из светло-голубых глаз с бесцветными ресницами текли слёзы, и как его это не остановило, а даже напротив – раззадорило.

Даже сейчас эти глаза смотрели испуганно. Робкая надежда затеплилась в сердце Полежарова.

– Артём, – воззвал он. – Тёмушка, послушай, ты же не такой! Ты же умный, талантливый мальчик. Только представь, что будет, если об этом всём узнают! Твоя музыкальная карьера… Это ведь её ты сейчас похоронишь.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Как утопающий за соломинку, Полежаров цеплялся за сомнения во взгляде мальчишки. Но тонкие пальцы – ах, как изящно они порхали по чёрно-белым клавишам –взметнулись к маске. Кукольное личико снова скрыла уродливая заячья морда из папье-маше. Вместо испуганных голубых глаз на Полежарова опять глядели равнодушные чёрные дыры.

– Ты тот, кто всех нас свёл вместе, – снова заговорил Вадик. – Час назад ты признался в убийстве Марины Каретиной. Видимо, Мышка хотела раскрыть директору твой, кхе-кхе, подход к обучению. Ты хотел запугать и перестарался. Попытался сжечь следы, но кое-кто выжил.

Мальчишка кивнул на собаку, застывшую у его ног.

– Её забрал Мишка, племянник твоей жертвы. Кстати, мой лучший барабанщик.

Медведь избавился от маски, и Полежаров узнал в нём Михаила Каретина. Мальчишка возмужал с момента их последней встречи, но эти вихры и пронзительные глаза невозможно было забыть.

– Чара не может рассказать, что видела в ту ночь, – заговорил он. – Но она узнала тебя.

Полежаров подавился нервным смешком.

– Собака – свидетель? Никто не поверит в эту чушь! У вас на меня нет ничего, что стоило бы внимания!

– У нас есть достаточно, – недобро ухмыльнулся Вадик.

Заяц-Артём воткнул лопату в горку рыхлой земли. Первая горсть полетела Полежарову на грудь, следующая – в лицо.

– Погодь, так он умрёт слишком быстро, – вмешался Вадик. – Хочу, чтобы он подольше помучился. Чтобы успел подумать обо всём, что натворил за жизнь.

Он кивнул Медведю. Оба спрыгнули в яму и взялись за крышку гроба.

– Подождите! – остановил их Полежаров. – А где пятый сообщник? Кто был Светочкой?

Ребята переглянулись.

– Бать, не пытайся тянуть время, – покачал головой Вадик. – Нас только четверо.

– Нет-нет! Я видел твою мать в лабиринте, я клянусь!

Вадик задержал на отце взгляд, полный безысходной тоски.

– Папа… у людей нет души. А, значит, призраков тоже не бывает. Таким, как ты, надо бояться ходить по земле из-за живых, которым причинил вред.

Он снова взялся за крышку гроба под аккомпанемент причитаний Полежарова.

– У тебя нет права судить меня! Я не убивал твою мать, я любил её! И в горе, и в радости!..

– И в жизни, и в смерти. Бывай, бать. Матери привет.

Бархатная обивка закрыла небо над головой Полежарова, на глаза опустилась тьма.

– Ладно, признаю, я виноват! – по щекам покатились слёзы, не раскаяния, но страха. – Прости, сынок! Прости!..

Крышка над ним так и не поднялась. Он молил и проклинал, но ответом был лишь стук земляных комьев, пока и тот не затих. Ни звука больше не проникало внутрь, ни лучика света. Полежаров остался наедине с тишиной, тьмой и собственным грехом.

Кожа ощутила касание мертвенных пальцев. Он дёрнулся, но ледяные объятья сжали ещё крепче.

– Не было никаких призраков, это всё заговор мелкого выродка, – забормотал он, пытаясь развеять наваждение. – Светочка умерла, умерла…

– Я так скучала, – прошептал голос в самое ухо. – Теперь мы будем вместе, всегда-всегда…