Крапива и одуванчики

Шла холодная, дождливая весна сорок девятого.

После промозглого туманного марта и тихого, с моросящими дождями, апреля май выдался шумным, с порывистым ветром, с частыми грозами, переменчивым и непредсказуемым. Каждый новый день отличался погодой от предыдущего. А еще чаще смена погоды происходила по несколько раз на дню. Неожиданно начавшийся ливень вдруг обрывался, тучи поспешно расползались, освобождая синее пространство; на молодых, еще светленьких листочках в каждой капельке дождя играли маленькие кусочки солнца; а потом снова налетал ветер, стряхивая солнечные брызги в мокрую траву, и небо опять становилось тяжелым и влажным как губка. На газонах и лужайках обильно цвели одуванчики, в полуденные часы превращая все вокруг в сплошные желтые клумбы. Робкая на первый взгляд шафрановая пушистость словно впитывала в себя все краски остальных цветов, как будто не было никаких тюльпанов, настурций и анютиных глазок, и во всем мире оставались только зелень и желтизна.

Лучше одуванчиков этой весной чувствовала себя лишь крапива, разрастаясь во всех местах, где ее не успевали скосить, в пышные кусты с огромными листьями и сочными стеблями.

Лейтенант Николай Ребров пришел в уголовный отдел города С* почти сразу, как демобилизовался. Семьи у него не было. Перед войной он женился на девушке, которую знал несколько лет; как казалось им обоим – по взаимной любви; но они так и не стали родными друг другу, а за годы военной разлуки и совсем отдалились. Он без удивления воспринял новость о том, что она уходит к другому. Расставание прошло спокойно, без взаимных упреков, разве что жена при разводе не упустила случая кольнуть его тем, что он слишком замкнут в себе, и скуп на нежности и красивые слова. Но обиды ее слова не вызвали, может, потому, что он уже не чувствовал в сердце тепла к ней, или потому, что давно решил, что с ним, очевидно, что-то не так, и все эти сантименты не для него.

Жизнь в городе этой весной была такой же, как и майская погода: неуютной и тревожной. В городе третий год орудовала банда. Действовала тихо и умело, то залегая на дно, то внезапно проявляясь чередой запутанных преступлений. В уголовном отделе копились нераскрытые дела, а о составе банды выстраивались только предположения. Однако было известно, что время от времени повторяющиеся грабежи квартир, а так же и несколько убийств, точно входили в список ее преступлений. Были арестованы трое скупщиков краденого, наметилось несколько цепочек, но все они привели в тупик. Однако опрос немногочисленных свидетелей указывал на то, что, возможно, осведомительницей в банде работала Ольга Велецкая, актриса городского театра, молодая, лет тридцати пяти, элегантная и капризная дама.

Ребров несколько раз вызывал ее на допрос, пытался разговорить и добиться хоть какой-то информации, но актриса сотрудничать со следствием отказывалась, ни в каком содействии банде не признавалась, да и вообще, большей частью делала вид, что не понимает, о чем идет речь.

А спустя некоторое время Велецкая вдруг сама явилась в отделение с повинной, при условии, что говорить будет только с допрашивающим ее ранее следователем, Николаем Ребровым. И в беседе с ним рассказала все, что знала об интересующей уголовный отдел группировке. Актриса, в самом деле, знакомилась с состоятельными горожанами, и сообщала о них людям банды, с которыми поддерживала связь, встречаясь на скамейке в парке, и получая проценты с каждого удачного налета. Она подробно поведала обо всех тонкостях своих взаимодействий с бандитами, сообщила об условных знаках и паролях, чем ввела в полное недоумение следователя.

- А что же раньше вы ничего не говорили? И почему решили это сделать сейчас? – спросил он, внимательно глядя на Ольгу.

За зарешеченным окном в это мгновение дождь перестал хлестать по веткам клена, и косые лучи послеобеденного яркого солнца, просвечивая сквозь узорчатые листья, желто-зеленой волной хлынули на стол с документами, печатной машинкой и чернильницей.

- На то есть веские причины, - ответила Ольга, потупившись, и покраснев. А потом осторожно заглянула в глаза Николая, кольнув его взглядом карих глаз в самое сердце.

И он, неожиданно для себя, вдруг понял, что его любят.

Он брал с нее подписку о невыезде, выписывал ей пропуск, и не знал, что делать с этим свалившимся на него, как снег на голову, чувством. Да, она очень красивая, изящная, и такая необычная… Но у него ведь даже в мыслях не было думать о ней как-то иначе, чем о предполагаемой соучастнице преступлений. Нет, он даже представить себе не мог, что эта странная женщина может вот так просто взять и влюбиться в него. Он понимал, что ему после такого прозрачного намека нужно сделать ответный шаг, пригласить ее на свидание, угостить газировкой, подарить шоколадку. Ну, или букет… кто их знает, этих актрис… И в то же время, он же при исполнении… какие еще свидания? На мгновение даже коварно возникла и тут же пропала мысль о самоотводе.

Но он так и не решился ничего ей сказать. Тогда заговорила она.

- Мы ведь увидимся снова? - Спросила она негромко, но тоном, словно между ними уже что-то прояснилось.

- Да, конечно. – Николай, волнуясь, старался держать себя в руках. – Мы вас обязательно вызовем повесткой, как только возникнет необходимость.

- Завтра вечером у меня спектакль, – снисходительно улыбнулась Ольга. – «Гроза» Островского. Сможете прийти?

- Не обещаю. Но постараюсь.

- Отлично! – Повеселевшая дама тонкими пальчиками аккуратно взяла пропуск из рук следователя, и легко встала со стула. Он проводил ее до КПП, где она, отдав охраннику пропуск, оглянулась и улыбнулась Реброву. «Будьте осторожны», - хотел было сказать он ей. Но не сказал.

А ранним утром ее нашли на залитых кровью, еще нераскрывшихся одуванчиках, в переулке, заросшем крапивой, недалеко от дома, где она проживала. Убита несколькими выстрелами в спину. Очевидно, в банде разузнали о предательстве, и разобрались.

Николай присутствовал при обыске ее квартиры. На комоде среди фарфоровых безделушек и склянок с духами и румянами стояла средних размеров шкатулка. Он, все еще не веря в гибель Ольги, рассеянно приподнял деревянную инкрустированную крышку шкатулки. И замер.

В шкатулке лежали копии допросов с его размашистой подписью, и несколько высохших веточек ландыша из букетика, который был у нее в руках на одном из допросов, и нитка голубого жемчуга, обвивавшая как-то ее шею, и он еще тогда сказал: «Красивый у вас жемчуг»…

И у Николая снова заныло сердце от понимания, что его очень сильно любили, но судьба не дала ему возможности ни принять эту любовь, ни ответить на нее.