Петля-колобушка

С толстого деревянного стола стекало что-то густое и карминно-красное. Стекало и мерно, капля по капле, капало в разбитую чашку на полу. Над столом хлопало ставнями окно, сквозь которое ожесточённо рвался ветер. Сырой от дождевой мороси, он наполнял избу давящей промозглостью двора. Солнце давно пропало за тучами, и лес вокруг затянулся холодным мраком.

«Катится, катится Колобок, а навстречу ему лиса».

Из дальнего угла избы раздался надсадный стон, перетёкший в нечеловеческий вой. Избяная темнота старательно скрывала силуэт существа, что сжалось комком в этом углу у печи. Существа, закрывшего лицо мокрыми от слёз ладонями и дрожавшего теперь всем телом.

Печь была ещё тёплой, но сладкий хлебный аромат уже давно покинул дом. Скоро она окончательно остынет, и только сметанные пятна на подоконнике останутся напоминанием о так и не начавшемся чаепитии.

«Колобок вскочил лисе на мордочку и запел ту же песню».

В хлопанье ставен врезался скрип половиц. Существо в углу захрипело, и, привалившись к бревенчатой стене, встало. Обвело мутным взглядом избу и затем, переваливаясь с ноги на ногу, утомлённо пошло к столу.

- Господи, прости нас, грешных. Прости наши души и отпусти.

Одетое в выцветший сукман поверх рубахи существо просто было назвать старухой. И правда, много чего имелось в её облике человеческого: красные заплаканные глаза, лицо изборождённое морщинами, печальная улыбка.

Но у людей есть прошлое и будущее, есть воспоминания. А она всегда была старухой, сколько себя помнила. Бессрочно запечатанная в сморщенном, дряхлом, ноющем от вечных болей теле. Родившаяся без матери и живущая в одном и том же бесконечном дне.

«Лиса высунула свой язык; колобок прыг ей на язык, а лиса — ам! И съела колобка».

Но вот, после стольких попыток договориться, умилостивить, запугать — отчаянных и тщетных — у них, наконец, хватило смелости. Старуха дошла до стола и нежно коснулась лежавшего на нём тела. Старик… он лежал, уронив голову на руки, а из его рассечённого от уха до уха горла текла кровавая речка.

Сказка заканчивалась, и нужно было торопиться. Из окна виднелось небо, уже слипавшееся с вершинами деревьев. Дождевые капли вытягивались и затвердевали, втыкаясь в землю стеклянными копьями.

Старуха осторожно, точно боясь потревожить спящего вечным сном старика, обняла его. Затем она протянула руку и приняла нож из обмякшей стариковской ладони. Ладонь была влажная и мягкая, будто ещё живая.

- Надеюсь, мы больше не увидимся.

Крыша избушки треснула и разорвалась надвое. Небо, окончательно слившееся с лесом в единую комковатую кашу, пенилось и каплями падало на землю.

Алое лезвие сверкнуло в воздухе и с хрустом воткнулось в сердце. Громом хлопнули ставни, разлетаясь в щепки, становясь единым с порывом ветра, корёжащим, ломающим стены маленькой избёнки. Лопнул со звоном свинцовый небосвод, разрываясь кровавой дымкой и разлетаясь в клочья. Мир завопил, дёрнулся во все стороны разом и перестал существовать.

На мгновение настала тишина.

Но вот, в воздухе появился едва уловимый аромат, правда, не появилось пока никого, кто мог бы его почувствовать. Тогда, из-за облаков вышло солнце и осветило лес и зеленую полянку с небольшой избушкой. На холодной печи кто-то заворочался, и стало понятно, что в воздухе витает аромат чая.

«Жили-был старик со старухою. И захотелось им как-то чаю испить вприкуску с чем-нибудь».

В избе повисла тишина. На столе стоял чайный сервиз, в кружках дымился чай.

- Старуха, испеки Колобок, - прошептал старик, - он не отпустит нас.