Не дыши

Зигфрид возвращался домой. Первый Филармонический провожал его печально и торжественно. Страдали скрипки, ныли фаготы, роняла хрустальные слезы арфа. На первом плане — тяжелый, заунывный, многоголосый вой. Вагнер, вероятно, удивился бы такой интерпретации.

В кадре не видно загадочного инструмента: в роковую минуту камера фокусируется на лице какого-то скрипача. Его серьезные голубые глаза вот-вот стрельнут озабоченно в сторону. Траурный марш задохнется, прерванный криком ужаса.

Скачок. В кадре мелькает сказочное чудище из латуни и черной стали. Змеятся трубы, дрожит выпуклое подбрюшье. Чудище оседлала темноволосая наездница: она быстро перебирает руками, будто спускается по шесту. Оператор камеры позволяет полю зрения сползти вверх: теперь в нем вишневая стена, обитая акустическими панелями. Запоздало затихают последние инструменты.

Как досадно.

Как хочется дослушать.

…Кто-то хлопнул Отто по плечу. Он остановил видео, выключил экран: сцена растворилась в припорошенной отпечатками пальцев темноте.

Рядом кто-то стоял. Строгая юбка, темные колготки, каблуки. Ассистентка.

— Вас ждут, — сообщила она. — Прошу.

***

Сначала его завели в маленькую белую комнату, в которой один доктор быстро пролистал его медицинскую справку, а второй ловко зарядил свежий шприц кубиком прозрачной жидкости. “Подавляет рвотный рефлекс”, — объяснили ему. Горло онемело сразу после укола.

Его повели дальше. Коридор, лестница вниз, еще коридор — и Отто со стороны сцены вышел в концертный зал с вишневой облицовкой. Как на видео, только пустой. На этом фоне инструмент казался больше, чем был на самом деле.

Он вздымался прямо из сцены, словно обнаженный скелет доисторического зверя. Он завораживал взгляд сложными завихрениями медных труб. Мрачно блестело вороненое брюхо, которое Отто про себя именовал “горном”. Дряблой гармошкой опали “меха”. Белесый “хоботок” — длинная двойная трубка — сейчас напоминал застывшее на подвижных шарнирах копье.

Тупилак. Изделие-легенда, которое Отто до сегодняшнего дня видел только на фотографиях.

— Отто, значит? Отто Шварц?

Он обернулся. Го Дунсюэ спускалась к сцене через аудиторию, на ходу отряхивая руки. Тугой узел черных волос сбился набок. Лицо раскраснелось. Рубашка расстегнута. Шаг тяжелый — усталость? Решимость? И то, и другое?

Отто замер.

— Да, это я, — выдавил он.

— Почему пришел?

Он по-рыбьи захлопал ртом.

— Хотела бы я сказать, что неправильного ответа нет, — заметила Го, выходя на сцену. — Но мне сегодня с вами очень не везет. До тебя был факир, который умел глотать саблю. Хвастался. Даже продемонстрировать желал. До него — йог, который что-то нес про техники дыхания. Оба желали славы. — Она поморщилась. — А ты чем знаменит? На спор уминаешь острый перец? Ныряешь за жемчугом?

Дунсюэ замерла в паре шагов от него. Даже будучи на голову ниже, она умудрялась смотреть сверху вниз. Она выжидающе скрестила на груди руки; на полных губах застыла еле заметная ухмылка.

Отто почесал затылок и, резко смутившись, уставился ей в ноги. На клетчатые домашние тапочки, которые должны бы смотреться абсурдно на этой роскошной сцене. Но — нет.

“По-хозяйски”, — мелькнула у него мысль.

— Я зритель. Я хочу больше вашей музыки.

Отто заставил себя поднять голову. В жизни ее глаза казались теплее, чем на видео. Угли, не глаза. Обжечься можно.

— Берешь дело в свои руки, — развила Дунсюэ.

— Вроде того.

Она прищурилась.

— Хорошо, — сорвалось с ее губ. Го зашагала к Тупилаку, щёлкнула на ходу пальцами. — В ложе, будь добр.

Облизнув пересохшие губы, Отто подошел к витому боку Тупилака и примерился к ложу: оно располагалось в нижней части. По бокам крепились широкие ремни. Предназначенное для головы место занимала подушка-фиксатор.

— Обувь сними, — бросила Дунсюэ. Она встала напротив него, взобралась повыше, взялась за “хоботок” Тупилака… — И рубашку.

Он послушался. В металлической шкуре Тупилака криво отразилось сухое и жилистое тело. Отто покраснел. Темные глаза Дунсюэ оценивающе стрельнули в его сторону.

Отто осторожно забрался в ложе: будто нырнул в звериное нутро. Он сложил поверх груди руки, помотал головой. Жестко. Двойная трубка, которую настраивала хозяйка Тупилака, висела вверху, в каком-то полуметре.

Удовлетворенная, Дунсюэ спрыгнула с машины и дернула за невидимый рычажок. Ложе содрогнулось, пришло с мягким жужжанием в движение: сначала оно слегка приподняло торс Отто, потом — чуточку сократилось в длине, вынуждая его согнуть ноги. Дунсюэ взялась за ремни: один за другим они тесно обняли лодыжки и предплечья Отто. Щелкнули по очереди застежки. Руки Дунсюэ легли на подушку по обе стороны от головы Отто, подоткнули ее, придали ей форму. Она нашарила под подушкой еще ремешок и обернула им его лоб, случайно коснувшись. Пальцы теплые, мягкие, прикосновение — электрическое.

Щелчок. Голову прижало.

— Я сыграю простенький этюд, — сказала Дунсюэ. — Я хочу тебя услышать. Если что-то не так, ты моргаешь. Три раза подряд. Попробуй.

Он попробовал. Дунсюэ кивнула.

— Считай это стоп-словом, — добавила она. — Используешь — расстаемся. Сегодняшний факир, например, использовал. Не стыдно.

— Это все?

— Это все.

Отто улыбнулся, храбрясь.

Дунсюэ взялась обоими руками за двойную трубку и потянула ее вниз. Провернулись бесшумно шарниры. Трубка падала. Отто вспомнил крик из записи октябрьского концерта, и вместо трубки ему почудилась гильотина. Он закрыл глаза и начал считать до трех.

Уже на “два” хоботок Тупилака нежно коснулся его губ. Он приоткрыл рот; трубка скользнула внутрь. Дунсюэ шумно выдохнула. Хоботок пополз дальше поверх языка. Нырнул куда-то внутрь. Отто вспомнилась схема. Сначала — рот, потом — гортань и крутой поворот к трахее.

— Теперь, — заоговорила она негромко, неожиданно ласково, — доверься мне и не дыши.

Он повиновался и задержал дыхание. Го щелкнула кнопкой. Хоботок слегка изогнулся. Нырнул. Вторгся.

Щекотно. Страшно. Схватиться, выдернуть, убежать — нельзя. Ремни. Искусство. Жертвы. Дунсюэ должна творить. Тупилаку нужен ремонт.

Щелкнула опять кнопка. Белесая двойная трубка в руках Дунсюэ слегка шевельнулась и вдруг распухла, расширилась раза в полтора. Хоботок Тупилака и трахея Отто стали одним. У него выступили слезы.

— Спокойно, — прошептала Дунсюэ. Упали с глухим стуком сброшенные тапочки. Она взобралась вверх и устроилась на троне. Одной ногой она уперлась в “меха”, второй — Отто в грудь. Пятка надавила на ребро. Опять контакт. Вес ее ноги напомнил ему: Дунсюэ все контролирует. Все будет хорошо.

(На задворках сознания вылез Зигфрид. Он прогнал его).

— Начинаю, — сказала она и потянула на себя свой конец гибкого хоботка. Там, вверху, он раздваивался. Один конец служил мундштуком. Второй же нырял в корпус Тупилака, где соединялся с латунными раструбами и тяжелым горном. Там рождался звук, в который Отто влюбился.

Губы Дунсюэ сомкнулись аккуратной, алой “о”. Скосив глаза, она встретилась с ним взглядом и втянула носом воздух. Отто позавидовал ей. Его легкие горели, мышцы инстинктивно напряглись, пробуя ремни на прочность.

Он чуть не начал корчиться.

Го притопнула. Он успокоился. Глаза держал открытыми, боясь моргнуть.

Дунсюэ надавила ногой на “меха”. Где-то под койкой засвистел воздух. Еще раз. Ее ноздри раздулись; щеки резко округлились. Он уловил аромат мяты.

Трубка содрогнулась.

Тупилак заговорил. Заревел. Будто плотину прорвало.

Звук хлынул бурным потоком — сначала из него, потом обратно. Звук сотряс Отто; он слышал в нем себя и не верил ему. До боли знакомый хищный вой, но с новыми нотками.

А Дунсюэ заиграла свой этюд. Она опустошила его легкие и наполнила их вновь: они исторгли новый звук, глубокий, долгий и игривый, и Отто захотелось смеяться от того, что он смог произвести на свет такую ноту. (Нет, не он. Она.) Дунсюэ нырнула в простенькую мелодию с головой: Тупилак ей повиновался, а сердцем Тупилака был Отто, и это из Отто она извлекала звуки. Он боялся дальше пальцем шевельнуть.

Она играла. Она, наконец-то, снова играла. Тупилак дрожал под ними, будто мурчащий лев. Страх отошел на второй план; его сменило восхищение. Дунсюэ чувствовала пульс Отто, ощущала трепет. Она то еле заметно прижимала ногой, то отпускала. Он чувствовал, как музыкантка теплеет, как входит в раж; каждое ее движение эхом отдавалось в его грудной клетке, каждый ее вдох наполнял воздухом и его тело; и он знал, что все, что он ощущает, она чувствует втройне, потому что это онлежал на другом конце, это он дрожал в ее власти, это на немона играла и его пыталась понять. В простых нотах чувствовалась заботливая осторожность.

Все вдруг окончилось. Мелодия затухла. Ушла, оставив после себя только холодную пустоту и дёргающее чувство в груди: ещё! Ещё!

Глаза Дунсюэ испытующе вперились в его лицо. Она вдохнула в его легкие еще немного воздуха, притопнула задумчиво ногой. У нее не получилось спрятать улыбку. Опять этот прищур.

Отто подмигнул ей и попытался улыбнуться.

— Хорошо, — довольно сказала она. — Теперь Респиги. “Архангел”.

И опять заиграла.

Гордый рев Тупилака пронзил концертный зал. Мир Отто сузился до лица Дунсюэ, самозабвенно припавшей к мундштуку. Давление ее губ отдавалось глубоко внутри: должно быть, в лёгких, но казалось, что в сердце. Вновь и вновь Го обращалась к нему, заставляла звучать. Он стал фанфарами, рогом, трубой. На её щеках и лбу выступил пот; она покраснела, потеплела, бесконечно похорошела. Ее глаза-угольки разгорелись. Стопа, упертая ему в грудь, прижалась теснее, словно Дунсюэ пыталась слегка сжать его грудную клетку, словно она была недовольна амплитудой его легких, словно желала сделать его… чуточку… лучше.

Он сдвинулся. На миллиметр. Может, меньше. Что-то изменилось, но он не смог бы сказать, что. Боевые трубы не умолкали: Отто вознесся под их воодушевляющий гул. Спина Дунсюэ резко изогнулась: она отдалась своей музыке.

Между ними — молния. Тупилак изрыгнул громовые раскаты.

Рев, звон, и снова рев; суровый марш на заднем плане, боевой клич на переднем, и все это — две пары легких, один инструмент, одна музыкантка.

Он ни о чем не думал, только прислушивался к ее дыханию, к ее движениям, к тому, как она творила. Его сотрясало. Его заворожило. Он проваливался; он возносился. Го Дунсюэ творила чудеса его легкими.

***

Дунсюэ помогла ему сесть, нежно придерживая под руку. Она ласково взъерошила его волосы. У Отто зудело в горле; музыкантка протянула ему бутылку воды.

— Ты шевельнулся, — пожурила она его мягко.

— Да. По наитию.

— Осторожно с наитиями, — предостерегла Дунсюэ. — Они травмоопасны.

— Я знаю.

(Опять Зигфрид. Опять крики. Отто даже не знал его имени. Не интересовался).

— Я всегда могу справиться сама.

— Угу.

Отто глотнул воды. Его все еще трясло. Музыкантка села рядом, потянула его на себя, заставила положить голову ей на плечо. Ему пришлось немножко скрючиться. Все равно хорошо.

— Тебе не обязательно возвращаться, — негромко сказала она.

— Но вы ведь вернетесь.

Она хохотнула.

— Конечно. У меня больше ничего нет, Отто. Только Тупилак. И орда дураков, желающих в него лечь.

— Вроде меня?

— Зачем ты здесь?

— Вы уже спрашивали.

— Да-да, просто хочешь больше музыки. Каждый хочет, не каждый… — она выразительно постучала костяшками пальцев по хоботку Тупилака.

Отто густо покраснел.

— Я, м-м, хотел вам помочь. Быть полезным. Вот и все.

Он боялся, что Дунсюэ хихикнет, а она серьёзно кивнула.

— Не все, — мягко возразила Го. — Так не бывает, что “вот и все”.

— Да, — согласился Отто. — Не бывает.

На несколько секунд между ними воцарилось молчание. Они придвинулись друг к другу.

— Завтра в девять утра, — объявила Дунсюэ. В ее голос прокралась игривая строгость. — С сегодняшнего дня никакой молочки. Побольше острого. Горло полоскать. И я пришлю своего специалиста по ОВиК.

— Хорошо.

Она опять коснулась его кудрей. Задумчиво намотала локон на палец.

— Отто?

— Да?

— Ты очень, очень хорошо звучишь. Я хочу сыграть ещё. Мусоргского. “Врата Киева”.

— Хм.

— С меня ужин. И шампанское.

— Идет.

Дунсюэ сжала пальцы.