Амиго

Нас было пятеро, но выбор пал на меня. Кто-то большой поднял меня за шкирятник, покрутил и опустил в корзину.

- Папа, как мы назовём его? – спросил Вадик

– Амиго, - сказал папа.

– Что это значит?

– Это значит по-испански друг.

Меня подарили семилетнему Вадику, поэтому он считал себя моим хозяином, и я его в этом не переубеждал.

Каждый раз, когда Вадик бросал мячик, я приносил его обратно, чтобы он вдоволь наигрался. Вадик любил пускать фрисби, что ж, мне было нетрудно ловить их для него. Он совал мне под нос мягкую игрушку, чтобы я вцепился в неё зубами, рычал и изображал свирепость. Пожалуйста! Я выполнял все его команды. Я лизал Вадику лицо, и он приходил от этого в восторг.

Вадик рос, в школе ему задавали всё больше и больше уроков. И он всё меньше и меньше играл со мной. Но я не обижался, я тоже подрос, подростковая дурь давно вылетела у меня из головы.

Хозяином я считал папу. Папа меня кормил, водил гулять. Когда он уезжал в командировку, эстафетная палочка переходила к маме. Мама называла меня Золотко, забыл сказать – я из породы золотистых ретриверов.

С мамой прогулки были короткие настолько, что я едва успевал справить нужду. Запах парфюма, который исходил от её рук, прилипал к моей миске. У кого есть обоняние поймут, каково это жрать мясные консервы, когда от них разит французскими духами. Съедал конечно, куда деваться, потом чихал весь день. Ладно, всё это мелочи.

Приезжал папа, и мясо в миске снова пахло мясом, а наши прогулки били рекорды по продолжительности.

Бывало, пробежит мимо бездомная собака, и я думаю, как мне повезло, что у меня есть папа, мама и Вадик.

Вечерами папа клал мне руку на голову, отчего я замирал, будто это была не рука, а птица, которую боишься вспугнуть.

Я уже и не помню, когда впервые обнаружил, что если папа подолгу касается меня, он начинает смотреть на мир моими глазами, и переживать то, что чувствую я.

Как путники постепенно вытаптывают тропинку в густом лесу, так и мы мало-помалу прокладывали дорожку, связывающую нас.

Последнее время папа нервничал, настроение у него было плохое, но он не подавал вида. Я, как мог, старался передать ему своё тепло и ощущение покоя.

Наш папа умный – у него есть шляпа и вторые глаза, которыми он читает толстые книги. А ещё он знает испанский.

Меня все любили и часто кричали мне: «Амиго, Амиго, где ты?». А я никуда и не уходил, тут за дверью прятался. Выжду чуть-чуть, а потом как выскочу пулей, все смеются и норовят меня приласкать.

Мы ездили на машине на дачу в выходные, на поезде в отпуск, даже были на море. Но море мне не понравилось – жарища, вода солёная, пить хочется. То ли дело озеро, лакай сколько влезет. Бесполезное оно, это море, и что они в нём нашли?

Я и не заметил, как Вадик вырос и уехал учиться. Приезжал он домой редко, наверно, у него стало уроков намного больше, чем раньше.

После отъезда Вадика мама и папа стали чаще спорить. Когда Вадик приезжал, споры прекращались. Я был рад его приезду, вилял хвостом и вёл себя, как подросток.

Родители очень гордились Вадиком. Все стены были увешаны его портретами. И мой портрет красовался на входе. Воры придут, увидят, что собака в квартире, и убегут.

Я никогда не забывал о том, какая у меня счастливая собачья жизнь.

И тут внезапно мама с папой отвезли меня в изолятор временного содержания. Это были самые чёрные дни в моей жизни. Вспоминать, описывать тамошнюю вонь, лязг замков на зарешёченных одиночных камерах и беспрерывный жалобный вой узников, не буду.

Я бы точно сошёл с ума, если бы через три дня папа и мама не забрали меня оттуда.

Вот когда особенно начинаешь ценить счастливую собачью жизнь! Я готов был зализать моих родителей до смерти.

Вечером папа подозвал меня и как обычно его большая тёплая ладонь коснулась меня. Папа смотрел на меня виновато, и я понял, что он знает, как мне было плохо в кутузке.

Сразу после моего возвращения из КПЗ на видном месте в гостиной появился портрет Вадика с девушкой в белом наряде. Её звали Юля. Вадик стал приезжать не один, а с ней.

Мама с папой никогда не спорили, если Вадик был дома. Он был чем-то вроде мостика между двумя полюсами под названием мама и папа. Вот только кто из них был плюс, а кто минус – не знаю.

Вадик уехал, мама с папой снова заспорили. Я хотел понять из-за чего сыр-бор, но не мог – даже с высоты моих прожитых лет и опыта. Они говорили о каких-то нематериальных субстанциях, плохо мной понимаемых. Всё-таки, как ни крути, мы собаки – другие, и люди часто не понимают нас, а мы их.

В целом, моя жизнь была счастливой, папа и мама по-прежнему любили меня, и Вадик с Юлей любили, правда, на удалёнке.

Вопрос, почему мама с папой спорят, не давал мне покоя.

Папа каждый вечер подзывал меня, и я как мог помогал ему справиться со стрессом.

Сегодня я вспоминал историю – кто дальше заплывёт. Я победил – папа первый спасовал, но я бы утонул на обратном пути, если бы он не поддерживал меня. На берегу нас ждала мама. Она обняла и поцеловала папу, а я отряхнулся, разметав вокруг себя облако брызг.

Пока я вспоминал наш заплыв, я следил за папой, и видел, как у него улучшилось настроение. Он усмехнулся, погладил меня и пошёл спать. Маме я тоже был бы рад помочь, но у мамы для успокоения нервов были сериалы, и я не хотел ей мешать смотреть их.

Собачья жизнь коротка. Я сильно сдал за последние пять лет. Ем мягкую пищу, а раньше обожал грызть косточки. Теперь я мог их только лизать, как леденцы. Ещё недавно часами бегал по бульвару, а сегодня предпочитаю выйти на пять минут.

Мы вернулись с прогулки, и папа сказал маме: «Амиго сегодня не смог поднять ногу, присел, как девочка».

Мама была медиком. Я видел у неё есть белый халат.

Мама всё знала про здоровье.

– Как у вас кобелей всё одинаково устроено. Но тебе ещё рано переживать, ты ещё своё не отгулял.

– Света, о чём ты? Не было у меня с ней ничего.

– Ничего?! Расскажи об этом какой-нибудь дуре.

После этих слов мама ушла в другую комнату смотреть телек. Хорошо, что сериалы никогда не заканчиваются. Я подошёл, лизнул маме руки – родной человек как-никак.

Накосячил значит папенька. Но не мог я осудить отца, понимал, что виноват он, но мужская солидарность сидела внутри меня.

Помню, по молодости влюбился я в таксочку, маленькую нежную… Что со мной тогда было! На всё готов был ради неё, рвался к ней с поводка. Папа тогда осерчал на меня – плохо у него с мужской солидарностью.

После маминых слов папа так расстроился, что второй раз на меня надел ошейник, забыл, что гулял со мной. А мне приседать нечем, и сил по этажам туда-сюда шастать нет. Возраст. Артрит. Одышка. Простата. Сентиментальность и грусть. Упёрся я лапами в пол, протестуя, тут папа и вспомнил, что уже выводил меня.

Через несколько дней случилась беда – мама впервые не пришла ночевать.

Папа поджарил яичницу, достал книгу и вторые глаза. В тишине слышались только царапанье вилки о сковородку и шелест переворачиваемых страниц. Папа делал вид, что читает, но точно знаю, в голове из прочитанного у него ничего не оставалось.

Папа закрыл книгу и достал бутылку с ядом. Откуда я знаю, что с ядом? Потому что зелье было коричневого цвета, а на этикетке красовались пять звёзд – масонский знак.

Он налил рюмку. Но я не мог допустить, чтобы папа убил себя. Я толкнул его – содержимое рюмки пролилось на пол.

Ну и вонь! В сто крат хуже маминого парфюма. Я взял папу за штанину и потянул за собой в гостиную – еле-еле доковылял. Наверно у меня инфаркт от переживаний. Папа сел на диван и положил руку мне на загривок. Я собрал последние силы. Мне так хотелось, чтобы мама, папа, Вадик и Юля всегда любили друг друга и не расставались. Я-то скоро умру, а им жить.

Я стал вспоминать мою счастливую собачью жизнь день за днём – самые яркие и радостные события. Калейдоскоп из лоскутков прошлого крутился в моей голове: мы все были моложе, много смеялись, дурачились и, казалось, жизнь не имеет конца.

Зазвонил телефон. Валентину Петровичу не хотелось просыпаться. Перед ним пролетели лучшие годы жизни, с того самого дня, как он взял Амиго щенком.

Удивительно – что это было? Валентина Петровича не отпускало ощущение, что он увидел прошлое глазами Амиго. И запахи, и цвет, и вкус, и лица близких – всё было другим, но столь родным и узнаваемым, что у Валентина Петровича выступили слёзы.

Телефон продолжал трезвонить и тогда Валентин Петрович открыл глаза. Его рука всё ещё касалась Амиго, но он знал, что Амиго больше нет. Сколько же любви и благодарности вложил Амиго в свой последний вздох, – подумал Валентин Петрович.

Он встал с дивана, снял трубку и услышал родной голос жены.