Проект «Избавление»

«С самого начала человечество было проклято. Сегодня мы отказываемся мириться с этим. Мы предлагаем вам второй шанс».

Этими словами начиналась брошюра о миссии центра «Избавление». Лана рассеянно скользила по ним взглядом далеко не первый раз, ожидая, когда ее примут. Ее потряхивало, а в сознании билась мысль о том, что еще не поздно встать и уйти.

Приемная «Избавления» была обставлена так, чтобы казаться уютной и удобной, но не вычурной. Она выглядела стильно, но сознание просто отказывалось уцепиться за эти обои, ковры и диваны, и Лана уже знала, что в памяти на месте этого всего останется уловное сияющее ничто. Уютнее, чем в районной поликлинике или в банке. Больше всего похоже, если подумать, на стоматологию.

И люди, сидящие здесь, были похожи на людей, которые пришли на прием к стоматологу: хорошо одеты и несчастливы. Лица их не были обычными нейтральными лицами незнакомцев, скучающих в очереди. Нет, они боялись. Они были друг другу заведомо неприятны. Или Лане так казалось, потому что в груди уже вскипало раздражение?

«К черту» – подумала она и встала, собираясь уходить.

«Посетитель с талоном G082, пожалуйста, проследуйте в кабинет 23» – отозвался громкоговоритель мелодичным женским голосом.

Лана взглянула на свой талон. Ну да, G082. Кабинет 23 – второй этаж, третья комната.

Она кинула последний недружелюбный взгляд на людей в очереди и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. С этим пора было заканчивать. Жить так дальше просто нельзя. Нельзя…

Ей выдали капсулы и объяснили правила их приема. Ничего сложного. Единственный пункт инструкции указывал на то, что Лана ездила не в обычную клинику: «В день, когда препарат сработает, вы обнаружите у себя в квартире черного зверя – воплощение вашего проклятия. Доставьте его в центр или вызовите экспертов на дом, чтобы они забрали его».

Она достала одну капсулу и запила ее вином – правила этого не запрещали. Погрела ужин, позвонила маме – извинялась за вчерашнее, слушала упреки и сжимала пальцами край стола. «Да, мама, я понимаю. Просто сейчас тяжелое время, столько всего навалилось… Извини, пожалуйста – я не хотела тебя расстраивать, правда». В голосе Ланы слышались неподдельные слезы – она сама устала от себя сильнее, чем кто бы то ни было.

Запив этот разговор остатками вина, Лана пошла умыться и взглянула в зеркало на свое заплаканное лицо. Отвратительно, но припухшие красные веки и румянец делали ее только более симпатичной. Хрупкая от природы, с кукольными чертами и золотыми локонами, Лана воспринималась всеми как «ангельское создание». И поведения от нее все ждали соответствующего. Но в груди у Ланы жил этот проклятый черный зверь, который отравлял все вокруг нее, превращал в руины все, что ей дорого. Гнев. Когда Лану что-то злило, она просто не могла промолчать. Почти. Если она все-таки молчала, ей самой становилось нестерпимо дурно. Лана могла часами сходить с ума и все валилось у нее из рук, стоило кому-то из коллег отпустить одну действительно неудачную шутку. И рано или поздно она все равно взрывалась...

Лане захотелось ударить по зеркалу, разбив свое отражение вдребезги. Вместо этого, глубоко дыша, она вернулась на кухню, чтобы помыть посуду и собираться спать.

Банка с капсулами стояла на середине стола. Надпись гласила – «Избавление от гнева».

«Это сработает», – говорила себе Лана. «Это должно сработать»

«Каждый из нас беззащитен перед тем, что терзает его изнутри. Избавьтесь от этого врага и вздохните свободно».

Брошюра миссии центра «Избавление», которую Лана забрала с собой, продолжала мозолить глаза. Шла третья неделя, но ничего не менялось: гнев, кипящий в ней, не слабел. Теперь, разве что, удавалось будто бы отодвинуться от него иногда, бросить ему – радуйся, пока можешь, тебе недолго осталось!

Стоял февраль, довольно морозный и кусачий. Лана выходила из офиса покурить в одном свитере, чтобы немного остыть.

Само по себе ожидание раздражало.

Центр объяснял, что препарат на всех действует по-разному – кому-то хватало пары дней, у кого-то могло уйти больше года. «Это точно проклятье – думала Лана, пока за окном автобуса мелькали горящие окна, чужие уютные жизни, – не может быть, чтобы кому-то было так плохо без причины, не может быть, что все вокруг чувствуют себя так же, а если они не чувствуют себя так же, почему я отличаюсь? Почему именно я должна страдать?».

В тот день Лана проснулась до будильника. Теперь, когда она вставала на работу, уже светлело, но сейчас дома было темно. Отчего-то сердце забилось тяжело и гулко. Она включила свет, и утро взрезал крик – ее собственный.

У окна стояла темная фигура. Теперь она обернулась на свет и звук, и Лана, оцепенев, затихла. Гостья смотрела на нее темными глазами. Девушка – вся угловатая, какая-то хищная на вид.

– К-кто ты? – спросила хозяйка квартиры, натягивая повыше одеяло, будто надеясь спрятаться. Бежать казалось глупым и бессмысленным.

– А то ты не знаешь, – огрызнулась незнакомка. – Тебе ведь все объяснили, разве нет?

Лана молчала. Все тело крупно потряхивало от испуга, словно в одной ночной рубашке она оказалась на зимней улице.

– Но чего от тебя ждать, действительно, – продолжила гостья, – если ты достаточно глупа, чтобы решить избавиться от меня?!

Голос ее ненадолго взвился вверх, поза ощетинилась. Лана только хлопала глазами, все глубже утопая в одеяле. Может, это просто сон?

– Эй, я с тобой разговариваю, между прочим, – незнакомка уже нависала над кроватью.

Лана забилась в угол. Ее гостья злобно фыркнула, но выражение ее лица немного смягчилось.

– Тебе теперь многого стоит бояться… Но только не меня. Я никогда не причинила бы тебе вреда.

Она протянула Лане узкую смуглую ладонь и примирительно сказала:

– Пойдем, что ли, чаю выпьем?

Лана приняла руку скорее машинально, вовсе не уверенная, что хочет пить чай с неизвестной девушкой, которая как-то проникла в ее квартиру посреди ночи и говорит загадками. Но, стоило этому прикосновению произойти, как Лану захлестнула волна гнева.

Она злилась на себя, что ввязалась в эту историю с центром «Избавление». Что позволила миру диктовать ей свое мнение и сама поверила, что она бракованная, проклятая, неправильная. Она злилась на то, какой потерянной мямлей выглядит сейчас, не в силах дать отпор. И эта злость была – как бег изо всех сил, когда дыхание вот-вот сорвется и заноют мускулы, и все превратится в пытку, но пока это – дикое, будоражащее освобождение, куда ты просто бросаешь себя со всех сил, потому что не можешь иначе.

Лана отдернула руку и по-новому взглянула в темные глаза своей гостьи.

- Ты… – начала было она, но закончила уже про себя.

«Мой гнев».

«Гордыня, алчность, гнев, лень и прочее – слабость, живущая в вашей крови. Но эта слабость не определяет вас».

Лана неловко отодвинула брошюру «Избавления» подальше, попытавшись спрятать ее в кипе бумаг. Очевидно, ее воплощенная злость не питала теплых чувств к центру и его деятельности.

Так они сидели на рассветной кухне и пили чай – Лана и ее вторая, темная половина. Странно, что Темная ни капли не походила на саму Лану. Совсем другие черты лица. Совсем чужая девушка. И все же теперь Лана заметила, что, когда она смотрит на свою гостью, сердце сжимается от чувства узнавания. Итак, ее гнев не был «черным зверем», которого можно было бы поймать, отвести в центр и забыть об этом навсегда. Нет, ее гнев клал в свой чай вот уже третью ложку сахара и раздраженно дергал уголком губ, потому что текущий кран отбивал неторопливый, но чеканный ритм. Лана помнила, как ее саму это раздражало – раньше.

– И что нам теперь делать? – разрушая цепенящее заклятье текущего крана, спросила Лана.

– Ты ведь заварила это все, – ехидно откликнулась Темная. – У тебя должен был быть какой-то план, нет?

Лана вздохнула и отвела глаза.

– Зачем ты вообще взялась за это? – спросила Темная неожиданно тоскливо, так уязвимо и искренне.

И Лану вдруг удивило, что она не может разозлиться на собственный гнев, сидящий перед ней. Так долго он отравлял ей жизнь, причинял боль тем, кто ей дорог… Но, действительно, она специально обратилась в «Избавление», чтобы не чувствовать больше ничего похожего. Поэтому теперь остались только сочувствие и усталость.

– У меня больше не было сил… Я не могла больше быть… такой. Ты убивала меня, – голос Ланы, звучащий потерянно, вдруг окреп. – Да, все так. Ты убивала меня, разве это было не заметно?

– Я защищала тебя!

– Что, и от моей мамы тоже? Вообще от любого, кто сказал хоть слово невпопад?

Последовала недолгая пауза. Потом Темная проговорила упрямо:

– Все они заслуживали, чтобы кто-нибудь поставил их на место. Бессовестные, бесчувственные, наглые…

– Хватит.

Лана говорила мягко, но решительно. Золотой луч утреннего солнца, пробившись между двумя высокими домами, озарил невзрачную кухню. Лана почувствовала то, о чем мечтала так долго – свободу и легкость. И эти чувства сделали ее добрее, чем она сама могла о себе подумать.

– Оставайся пока тут, – сказала она Темной, – если хочешь.

И Темная осталась. Наблюдать за ней со стороны было довольно любопытно. Например, Лана не знала, надо ли воплотившемуся проклятию есть, но ее гостья определенно любила сладкое (и действительно, у Ланы была привычка заедать сладким невысказанные обиды). Вскоре обнаружилась и другая интересная деталь – отчасти совет Центра про зверя был правдивым. Будучи спокойной, Темная обращалась в лохматого черного пса. Впервые сделав это, она не на шутку испугала Лану, но затем та решила, что в сложившейся ситуации ничему уже не следует удивляться.

Одежда на Темной – бесформенное черное худи, черные джинсы и черные кеды – судя по всему, были какой-то неотъемлемой частью ее человеческого облика. Но при желании она могла снять их, чтобы надолго закрыться в душе и выйти оттуда в плюшевом ланином халате. Лана посмотрела на это, вздохнула и купила еще один халат.

Другие люди стали замечать перемены, улыбались Лане, а пару раз даже прозвучали предположения, что она «кого-то себе нашла». Та смеялась про себя – дело обстояло в точности наоборот, она от «кого-то» избавилась. Пускай и не до конца.

Лана съездила в гости к маме: впервые за долгие годы этот визит прошел легко и принес обеим только радость. Звонили из «Избавления» – курс препарата Ланы подходил к концу. Она соврала, что результата еще не было и съездила за добавкой. Рассказывать в центре про Темную совершенно не хотелось.

Вместо этого на выходных она уехала с черной собакой за город, чтобы гулять по полям, вдыхая запах сырой весенней земли. Лана привыкла быть сама по себе, и ей было уютно наедине со своим гневом – теперь, когда он был снаружи, отдельно от нее. До этого она мечтала, что, избавившись от него, начнет больше общаться с людьми, ведь исчезнет эта необходимость отгородиться от всех… Теперь же она обнаружила, что ей просто хорошо и так. «Пока что» – говорила себе Лана. Надо было привыкнуть. Адаптироваться.

Разве что иногда, заметив, что Лану что-то печалит, Темная тянула руки, чтобы утешить ее (будучи человеком; или собака начинала виться у самых ее ног). И тогда гнев не просто возвращался к Лане. Он затапливал ее полностью, погребая под собой ее сознание, как огромная толща воды.

«Не делай так больше» – попросила Лана, и Темная кивнула, пусть и с недовольной гримасой. Но ее взгляд был в этот момент как-то особенно глубок, будто она знала какую-то тайну, но не могла ей поделиться.

Скоро Лана догадалась, в чем дело: судя по всему, такое поведение не было просто капризом Темной. Ту тянуло к Лане в минуты горечи непреодолимо, вся ее суть отзывалась на остальные чувства «хозяйки». И однажды – когда во время рабочего созвона черная собака, ощутив напряжение Ланы, положила голову ей на колени, и Лана чуть не наговорила себе на немедленное увольнение – она решила, что так продолжаться не может. Надо было возвращаться в мир людей из этого смутного междумирья. Оборвать эту нить окончательно и без полумер.

Она собрала рюкзак (не забыв положить в него любимый халат Темной и несколько упаковок конфет и печенья) и вручила его своей задержавшейся гостье:

– Извини.

Темная, которая с интересом наблюдала за этими сборами, криво улыбнулась:

– Поймешь ты когда-нибудь, наконец? Я не какое-то проклятие. Я часть тебя. Я всегда была здесь, с тобой.

Лана покачала головой:

– Даже если так, я отказываюсь от тебя. Уходи.

«Освободитесь и встречайте новый день с улыбкой. Проклятье снято. Теперь вы можете быть просто собой»

Брошюра «Избавления» отправилась в мусорное ведро, а следом за ней – таблетки, которые давно уже не были нужны. Прошло больше месяца с тех пор, как Темная ушла. За окном буйно расцветал май. Но Лана не чувствовала радости, хотя всегда любила позднюю весну. Она не чувствовала ничего – только то, что она медленно тает.

Лана была ни жива, ни мертва. Она перестала узнавать себя в зеркале. Она носила в себе рану, и та саднила днем и ночью. Медленно, безразлично, будто со стороны Лана наблюдала, как распадается на осколки.

Непослушные пальцы набрали номер «Избавления».

- Добрый день. Да, я прохожу у вас избавление от гнева. Он появился, большая черная собака. Она убежала. Вы можете помочь мне найти ее и вернуть? Мне нехорошо… Кажется, что-то пошло не так.

Голос в трубке вкрадчиво отвечал ей, но она не разбирала слов.

Под окнами Ланы между цветущих кустов сирени сидел черный пес – ровно, торжественно. Темная продолжала нести свой дозор – Лана была ее хозяйкой, и никто не должен был навредить ей. Даже несмотря на то, что Темная знала – на нее саму уже охотятся. Люди (если это вообще люди) собираются изловить ее и запереть туда, где собрали уже множество таких же, как она. Существование этого места на карте города она ощущала отчетливо, видела, как зарево на горизонте.

С ветки куста раздалось смешливое карканье:

- Все еще сторожишь своего человека? Ты же знаешь – тебя ждут неприятности, если ты не уйдешь.

Темная подняла глаза. Ворон – крупный, лощеный. Чья-то потерянная гордость.

– Тебя не спрашивали.

– Ну-ну, полегче, – продолжил смеяться ворон. – Какие вы, гневливые, забавные со своей преданностью.

Шерсть на загривке Темной поднялась, и она глухо зарычала, но ворон не воспринял угрозы.

– Ладно-ладно, – промолвил он и взмахнул крыльями. – Найди меня, если передумаешь. Я знаю укрытие. Я знаю, что нам делать дальше – тебе и мне, таким, как мы.

С этими словами он улетел, а она осталась. Охотники приближались, но Темная снова застыла ровно, как изваяние. Взгляд ее был прикован к окнам Ланы.