Ирис Ленская №1

Справедливость

Справедливость
Работа № 651

Когда я умирала, страшно не было. В восемьдесят два даже как-то стыдно бояться смерти.

Помню, в последнее мгновение поймала свое отражение в зрачках уставшей медсестры: худое бесцветное морщинистое лицо, крупные залысины и растрепавшиеся от постоянного пребывания в кровати редкие седые космы – и обрадовалась скорому избавлению. Затем сомкнула веки, налившиеся тяжестью - спрятала под тонкой кожей тусклые глаза - и вылилась из тела неторопливым потоком.

Под мерный писк дряных больничных приборов.

А в другой миг уже вновь увидела свет, очутилась в ином месте. Хотя до сих пор неуверена было ли то место или... Нет, скорее… даже не знаю, как описать!

Я просто оказалась в куске пространства (да-да! именно куске!): белом, светлом, где можно было ходить, не ощущая твердости под ногами. И пола-то там не было! Словно в большом, молочном облаке паришь, перебирая ногами. Жутко!

В первые секунды я ощутила такое разочарование: все должно было кончиться, почему же я снова чувствую себя?!

Потом стало страшно. И все время словно какая-то мелодия внутри звучала. То ли марш, то ли блюз, но она подталкивала действовать.

Вообще всё казалось таким странным...

Там было две двери, которые просто висели сами по себе друг напротив друга. Но обойти кругом их было нельзя. Как ни встань – они к тебе «лицом». Одна - запертая, и я даже знала, что «пришла» сюда через нее.

Другую трогать было страшно, хотя именно туда вела музыка. И как только думалось потянуть за ручку, в груди начинал расправлять лапки колючий паук страха, одну за одной, готовый напасть и похоронить в своем кромешном шелковом коконе. Я знала, что войти нужно, что придется, но страх перед неизвестным, терзавший меня последние месяцы жизни, не оставил и после смерти. Я цепенела, покрывалась потом и не двигалась.

«Черт! Что же это такое?! Где ангелы, где БОГ?!», - негодовала чуть не плача. И вспоминала свою нелепую жизнь, длинную и скучную.

«Должно быть, простые женщины не заслуживают ангелов», - тут я выругалась. – «При жизни не заслужила счастья, после смерти – ангелов! И место тебе, курица - Чистилище», - роптала про себя.

А музыка становилась громче. Не навязчивее – нет. Но словно призывнее и будто подталкивала, помогала решиться.

«Нужно открыть треклятую дверь…».

На самом деле, это я сейчас так говорю, а тогда даже в мыслях страшно было не то, что чертыхаться, вообще дурное слово вспомнить. Но теперь-то уже можно: и выражаться и не виниться, что кляла себя, на чем свет стоит за все дурные слова, что адресовала Богу ежедневно за долгую жизнь.

Целую вечность я не могла решиться. Не знаю, сколько уж на самом деле прошло времени - часов там, естественно, не было. Да и зачем они мертвым? Но в итоге все же коснулась теплой бархатистой ручки и дверь сама тихонько отворилась, отчего внутренности свело судорогой ужаса.

«Облако» приобрело какой-то грязновато-желтый оттенок, освещенное теплым приглушенным светом. Я шагнула внутрь.

Там было огромное помещение без потолков. Вместо сводов – черная бездна, плавно переходящая в коричневые стены. Или может - то тоже была бездна? Слегка освещенное светом зала (откуда он, кстати, брался, так и не поняла) Ничто. Зато пол, приятного кремового оттенка, самый настоящий, деревянный, придавал спокойствия, какой-то основательности, да просто был знаком и привычен.

Весь зал напоминал огромную библиотеку.

Я встала у двери и испуганно, распахнув свои сморщенные, да бесцветные старушечьи глаза, разглядывала обстановку и людей внутри. А их были тысячи. Живых людей!

Они стояли, словно терракотовые воины, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Ровные ряды уходили далеко-далеко вперед, так что даже не видно было, где конец! Они не шевелились, как роботы или статуи, и пугали до чертиков.

«Какого рожна они стоят? Чего замерли, как каменные? Я ж вижу – дышат! Живее всех живых!».

Раздражение, первый симптом страха…

- Они Вас ждут, - мягкий, звенящий спокойствием голос справа.

Я подскочила от неожиданности, даром что спина больная. Рядом стоял мужчина, элегантный, ухоженный, в сером, отдающем металлическим блеском классическом костюме. Его густые темные волосы, лишь слегка окрашенные сединой, были разделены пробором и аккуратно уложены. Карие глаза светились безмятежностью. Он нежно улыбался, располагая к себе с одного взгляда.

Но еще испуганная и наученная горьким опытом длинной жизни я все же сварливо и грубо продребезжала:

- Вы еще кто?!

Он плавно и гибко шагнул ко мне:

- Ваш провожатый, полагаю, - и протянул руку, открыто улыбаясь.

Я осторожно подала свою и мужчина взял её обеими ладонями, нежно похлопал, кивнул. И как-то спокойнее стало, как-то тепло и нежно на душе. Даже слезы проступили на глазах от этой безмолвной поддержки, защиты, ласки.

- Простите… - пробормотала я и замолчала.

Дальше говорил только провожатый. Он не представился, а я и позабыла спросить, что в целом странно, но в этой ситуации могло и быть. Он рассказал, что все эти люди ждут только общения со мной, что здесь все, кого я когда-либо в жизни встречала, кто отложился в моей памяти. Их можно было наградить или, наоборот, наказать по своему усмотрению. Для этого даже предлагались некоторые приспособления. Причем "наказательных" в приведенном списке было намного больше, чем поощрительных.

- Людям редко кажется, что они были недостаточно благодарны. Скорее наоборот, - коротко прокомментировал это провожатый.

В первом ряду стоял Марценкевич, которого за последние годы я особенно полюбила, хоть и не встречала ни разу, мои родители (давно почившие), муж и сын (тоже покойные). Я остановилась, рассматривая их, боясь коснуться, словно призраки растают. На глаза навернулись слезы.

Сыночек. Милый… Ведь после твоей смерти я стала такой вздорной. После того как ты ушел…

Можно ли рассказать, что значит похоронить ребенка? Шестимесячного ли или двадцати четырех летнего, как в моем случае? Попробуйте отрезать руку и закопать – не поймете и сотой доли тех страданий.

Я не трогала его и даже не дышала. Лишь рассматривала жадно, страстно: живой румянец на щеках, блестящие энергией серые глаза, что смотрели сквозь меня, пышащие здоровьем каштановые волосы и то, как вздымается дыханием грудь.

Живой…

Добрый мой, милый мальчик. Родной мой.

Живой.

Было столько слов и никакой возможности сказать хоть одно. И только слезы, ни то радости, ни то горя, прозрачными жемчужинами стекали по щекам и прятались за воротник.

Сыночек.

- Вы можете коснуться его, он не исчезнет, - подсказал провожатый, но я не шелохнулась.

- Он ведь ненастоящий? – спросила глухо.

- Это он, - уверенно ответил мужчина.

И я не стала спрашивать дальше. Не нужны были убеждения и доказательства. Я ринулась вперед, обняла своего сыночка, прижала слабыми руками.

- Мамуля? – удивился он, смыкая вокруг сильные молодые руки. – Ты чего это? Ой-ой, ты меня раздавишь, мам.

И рассмеялся таким сильным, заразительным - живым смехом.

Я прижалась к его груди, вдохнула знакомый, так давно потерянный запах.

- Сыночка, тридцать лет без тебя – это слишком много!

Он замолчал виновато.

Мы долго стояли так, потом много говорили, много смеялись, шутили. Я посетовала, как сложно мне было без него, он вновь покаянно поджал губы и ответил с жаром:

- Но я не мог бросить её там! Мам, понимаешь? Он ведь её за волосы тащил и пинал, засранец. Ужасно, мам, нельзя такое оставить…

Это же я его воспитала, чего теперь ругать? Да и не на него сержусь! А все же попеняла:

- Она ведь даже показаний против этого гада богатенького не дала! А ты вот… теперь…

Слова застряли в горле.

- Мааам, - протянул сын и виновато, и наоборот.

В своем коронном стиле, вроде - «Ну опяяять!». И я рассмеялась, вспоминая наши мелкие ссоры и это его: «Мааам!».

И тут до меня дошло:

- А ведь тот богатенький буратино, что… что… ножом моего сына… Он тоже здесь? – спросила провожатого.

- Да, - все также нежно и спокойно ответил тот.

Я поцеловала сыночка и решительно встала.

- Отведите меня к нему!

Я не шла мимо молчаливых статуй - маршировала, хоть и скрючившись своей больной спиной. В груди вновь проснулась, поднялась и закипела, булькая зелеными тягучими пузырями, застарелая обида, приправленная злостью, бессилием, яростью. Убийственный отвар, надо заметить.

- Могу я… его убить? – спросила по дороге, зло сощурив глаза.

Слова прозвучали неожиданно холодно и решительно. Но даже это не выбило провожатого из колеи - он все также спокойно ответил:

- Да. Идемте, покажу чем.

Он вывел меня к двум столам, таким нелепым в этом зале. Они размещались как раз в центре и идти пришлось долго. Там я заметила, что ряды людей расходились по помещению спиралью, словно лабиринт. Лабиринт нашей жизни.

На одном из столов, тяжелом дубовом и большом, лежали несколько красиво упакованных коробочек с подарками, цветы, да еще что-то. Я не запомнила - мне было неважно. На втором же, громоздились самые разные орудия убийства и пыток: ножи, топоры, капканы, пистолеты всех веков, шила и даже спицы. Черт-те что!

Я схватила с края первый попавшийся нож и быстро развернулась за провожатым, рукой повелев вести меня дальше. Ему, казалось, было все равно. Он никак не отреагировал на этот откровенно хамский, бесстыже-злой жест и просто пошел в другую сторону от столов.

Я не смотрела на людей, которых мы проходили мимо, не следила, куда идем – меня обуяла печаль, ненависть и решимость поквитаться, мерзенько щекотавшая глубоко внутри.

«Он это заслужил!» - повторяла про себя. – «Проклятый гаденыш убил моего сына!».

А острый нож, зажатый в ладони, придавал мыслям веса. Нет - тяжести…

Я хотела подойти и просто ударить его им: слева в живот, ровно под ребро, - как он ударил моего Сашку. Но когда подошла к подонку, когда увидела светлые локоны, легко растрепавшиеся по лицу, глубокую морщину на лбу, какую-то горестную, нелегкую, пронзительные, но не злые глаза, когда увидела перед собой живого, дышащего молодого паренька, каким был когда-то и мой сынок, то просто не смогла...

- Это ведь не он? – ухватилась за мысль. - Он ведь жив-здоров, попивает чаек с родителями, да баранками закусывает? - спросила нелепо.

- Это он, – вновь уверенно повторил провожатый, а потом добавил, - Его карма, аура… Называйте как хотите. У всего в мире есть свои последствия, и у того, что здесь происходит - тоже.

Я вгляделась в простые, человеческие черты парня, приподняла свободную трясущуюся, слабую руку, намереваясь ударить, сжала артритные пальцы, словно за волосы схватила и решилась почти… но…

- Отвернитесь! – взвизгнула истерично, на выдохе, и скривилась от внутренней боли, от страха того, что должна была по своему разумению сделать.

- Не могу. Моя задача смотреть. У справедливости должен быть свидетель.

Я опешила.

- Справедливости? – пробормотала. – Так я затем здесь? Чтобы восстановить справедливость?!

Всплеснула руками. Задрожал дряблый подбородок – я знаю, как жалко выгляжу, когда готова заплакать – так много слез за жизнь пролито.

- Справедливость?! Справедливо было бы, чтобы мой сын остался жить! – прошамкала сердито, сурово, потрясая кулаком. – А это разве справедливость?

Мужчина склонил голову набок – на его лице впервые отпечаталось подлинное чувство. Ему было жаль меня. Жаль. И все же он сказал, тихо, грустно, но отчетливо и безапелляционно:

- Справедливость – это так субъективно.

Это стало последней каплей. Меня повело, ноги подкосились и, сложившись словно марионетка, с отрезанной ниткой, я рухнула на колени и зарыдала.

- Что ты наделал?! – закричала я, поднимая снизу лицо к убийце сына. – Что же ты сделал?!

Парень ожил и посмотрел прямо на меня - растерянно, испуганно.

- Ты же убил его! Убил человека! Моего сына… убил… – прошептала в ужасе, словно только в эту секунду осознала весь смысл произошедшего. – Ты меня убил…

Не было сомнений: он знал, кто я, знал, о чем я, - и на лице парня отразилось такое неподдельное, искреннее страдание, такое сожаление о содеянном, что я больше не нашлась, что сказать - упала на четвереньки, положила голову на ладони и, раскачиваясь на коленях и локтях, выливала слезами всю злость и обиду, что накопились за тридцать лет горестной жизни. Выплакивала похороненную вместе с сыном часть души, наполняла слезами зияющую дыру в груди.

Я не знаю, сколько прошло времени, но когда я встала (парнишка поднял меня), то слез больше не было.

- Я тебя прощаю, - сказала я убийце с таким достоинством, какого никогда не ощущала при жизни. – Я прощаю тебя!

А он лишь поджал губы, скривился готовый заплакать и кивнул. Благодарно. Он себя не простил.

«Чтож, должно быть, это справедливо», - подумала я тогда и в секунду зал опустел.

- Полагаю, моя задача выполнена, - счастливо улыбнулся провожатый и я от этой улыбки разомлела вся. Почувствовала себя такой наполненной, целой, спокойной, даже помолодевшей.

- Спасибо, - сказала с чувством, и мужчина рассыпался мириадами звезд, оставляя после себя легкий запах озона, свежести, словно после грозы.

Я моргнула – зал вновь наполнился людьми, незнакомыми мне, чужими. А где-то далеко манила, звала к себе дверь.

Когда я подошла, ручка её дрогнула и в зал вошел молодой человек. Невысокий, с коротко-остриженными русыми волосами и острыми чертами лица. Он двигался пригнувшись и прищурившись, словно перебежками, будто скрывался от кого и весь напоминал странно побледневшего крота.

Я улыбнулась ему, преисполненная спокойствия, умиротворения и глубокой радости.

- Где я? – спросил парень.

Голос у него был низкий, красивый, но какой-то холодный.

Я обернулась и показала рукой его знакомых.

- Здесь все кого Вы когда-либо знали. Эти люди ждут общения с Вами, прощания. Здесь Вы можете восстановить справедливость, которой не достигли при жизни. Я проведу и подскажу, что потребуется.

Ответы приходили словно сами собой, возникая из глубин сознания, плотно переплетающегося с эйфорией бытия.
- Ааа, - хмыкнул парень, скабрезно, и прищурился. – Чо, прям все-все?

Он говорил развязно, помогал себе руками, а в глазах таился страх и что-то еще, чего я не могла сразу разгадать. Наверняка в другое время он был бы мне неприятен, вызвал волну раздражения, негодования и даже отвращения. Я бы однозначно его осудила. Но не теперь. Теперь в моей душе царил мир, и не было нужды впускать в него этого человека. К тому же, я так думала, скоро и у него всё наладится.

А меж тем парень, сложив руки за спиной и ссутулившись, быстро пробежался вдоль стоящих рядом в шеренгу людей.

- Мать! – кивнул. – Папаша!

Хмыкнул.

- Вы можете контактировать с ними, - подсказала я. – Делайте, что душа велит.

- Кон-так-ти-ро-вать, - передернул он противно. – Оооо, шеф!

Сказал громко. Потом быстро обернулся, кивнул, что понял мои слова, улыбнулся гаденько, пригнулся опасливо, как крыска, и… плюнул в лицо статному мужчине в классическом костюме. «Шеф» - симпатичный, но, очевидно, властный мужчина лет пятидесяти с крупным носом и пухлыми губами - мгновенно «ожил» и на лице отразилось омерзение вперемешку с гневом. Он выпучил глаза и попытался было схватить парня за грудки, но рука прошла сквозь тело. Мужчина недоуменно сжал и разжал ладонь и отстранился испуганно.

- Даже так? – заржал мой подопечный довольно и отвесил начальнику звонкую пощечину.

Тот попытался закрыться рукой, но ладонь парня прошла сквозь преграду, а затем с громким шлепком врезалась в выбритую щеку. Так продолжалось некоторое время. Он плевал, бил, хлестал неспособного защититься или даже отойти мужчину и хохотал, как демон. Это доставляло подопечному удовольствие. Я же, бессильная отвернуться, ощутила какой-то угол досады, сквозь плотный кокон умиротворения и радости жизни. Наконец, парню это надоело и он двинулся дальше, ухмыляясь и даже немного выпрямившись. Он прошел было пару рядов, как вдруг решительно повернул назад.

Я не думала о том, куда и зачем, просто следовала рядом.

Парень же вернулся к отцу – помятому мужику в китайской синтетической футболке с вышитым логотипом и черных брюках - и снял с пояса ремень.

- Ну что, папаша? Поквитаемся? – спросил он, а затем ударил отца в живот.

Тот, конечно, согнулся пополам и тогда сын ударил сверху. Когда отец оказался на коленях, парень задрал его футболку и принялся хлестать бляшкой ремня по спине.

Помню, в тот момент я нахмурилась, вздохнула грустно и вроде бы даже немного испугалась. А отец молчал! Он не пытался защититься и даже не пискнул. Тонкие, обветренные губы посинели от напряжения, по лицу черному от въевшейся пыли, покатился пот, но он молчал. Когда сын прекратил избиение, отец лишь обессиленно завалился на бок и закрыл глаза. Спина алела от крови. Парень вставил мокрый ремень в штаны и вытер об одежду отца руки.

- Вот и помалкивай дальше! – выплюнул он досадливо и зло.

Казалось, он ожидал мольбы. Хотя, будь так – разве это не исполнилось бы?

Ему не было стыдно или неловко. А все эти жестокости (как по мне, хотя, очевидно, он так не считал), казалось, только распалили молодого человека. Он медленно, с нездоровым блеском в глазах осмотрел несколько ближайших человек, и вдруг лицо его исказила такая гримаса, что я вся сжалась внутри.

- Ух, ты, - медленно и холодно проговорил он, - и Краля здесь…

И вот уже перед ним красивая, высокая девушка в простой неброской одежде: джинсы, кеды, бадлон, да какая-то несуразная кофточка поверх. Все недорогое, но чистенькое, аккуратное. Девушка производила впечатление труженицы, умницы, отличницы, как раньше когда-то, как в моей молодости, как в фильмах времен СССР.

Тут он, наконец, впервые обернулся ко мне и спросил панибратски, словно его предыдущие действия могли нас сблизить, связать:

- Что душе захочется, говоришь? Всё-всё?

Я кивнула, не видя смысла отвечать.

- Отвернитесь, - приказал он.

- Я не могу, – ответила спокойно, но где-то далеко вновь уколол страх, - У справедливости должен быть свидетель, - повторила некогда услышанное.

- Даже так, - выгнул он белёсую бровь. – А может ты та еще извращенка, а, старушка?

Старушка.

Я взглянула на свои сморщенные руки, словно только сейчас вспомнила, что далеко не молода. Впрочем, так и было – после ухода провожатого я будто скинула лет сорок, но теперь вновь ощутила себя дряхлой.

Он подленько хихикнул и принялся расстегивать штаны.

- Что же, так даже интереснее…

Треснули нитки дешевенькой кофточки. Девушка закричала, но в зале не раздалось и звука. Она просто открывала рот, как рыба. Лицо перекосило от ужаса, страха, от понимания надвигающегося позора.

Он повалил жертву одним ударом - просто сбил с ног - и шумно запыхтел, залезая сверху.

- Что…недостаточно хорош, значит?.. – приговаривал, стягивая с девушки джинсы. – Сейчас глянем, кто из нас недостаточно хорош!

Он криво ухмылялся, оголяя сокровенное, но потом вдруг отпустил джинсы, а в следующую секунду, не дав очнуться, схватил девчонку за волосы и потянул к себе. Она накрыла ручонками его ладони, помогая себе подняться, хотя бы на колени. По щекам текли слезы боли и стыда.

- Не надо, - шептали губы, не издавая и звука. Взгляд девушки метался ни за что не цепляясь, не находя, где попросить помощи – видимо, она не могла заметить присутствующих.

А он смеялся. Зло, холодно, торжествующе.

Не знаю, до сих пор не понимаю, откуда в моей руке появился нож. Возможно, я так и держала его все это время.

Глядя на гаденыша, изуродованного жестокой усмешкой, не в силах отвести глаза, я прокручивала в голове:

«Это не моё дело. Не моя справедливость. Он волен делать здесь, что сочтет нужным. Он имеет право обрести спокойствие».

Насильник вытащил из штанов свой сморчок - паскуда! И я занесла неверную руку, с зажатым ножом для удара. В тот миг вернулась тяжесть бренного тела, боль старой поясницы.

Я не знала толком, что произойдет дальше, сработает ли «маневр»? Есть ли у меня возможность, прикасаться к парню или будет как с его людьми?

И в первый миг нож и точно - пошел сквозь тело, словно не задевая, а затем вдруг резко остановился. Острейшее лезвие спряталось по самую рукоять в шее, как в масле. Кровь из сонной артерии принялась хлестать под напором молодого каменного сердца.

Парень посмотрел на меня удивленно, но даже с каким-то уважением и как мне кажется сейчас – с благодарностью, а в следующий миг все моргнуло яркой вспышкой, вдохнуло и исчезло, осыпалось ошметками, развалилось на куски.

А я оказалась в незримой пустоте. Здесь и обретаюсь до сих пор. Что же я наделала?!

У меня было время поразмыслить о том, что натворила. Обдумать всё.

Правильно ли я поступила? Имела ли право вмешаться? И если нет, то почему получила такую возможность?

Может, я в любом случае очутилась бы здесь? В Нигде?

Должно быть, я обречена скитаться в пустоте и одиночестве целую вечность в наказание за содеянное. Но сейчас, вновь переживая все случившееся в зале каждую секунду бесконечности, я думаю:

«Обрела бы я покой, случись ему исполнить свою справедливость?».

И вот что теперь скажу: если справедливость субъективна, то было бы нечестно терпеть это зрелище. Это несправедливо по отношению ко мне. Я мать своего сына и этим горжусь. Теперь я понимаю, почему Сашка поступил так в свое время: для некоторой справедливости не должно быть места во Вселенной, даже если это означает, что мне придется заплатить.

И стоило только утвердиться в этом, как мир снова моргнул и принял меня, стирая. Словно обнял. А затем растворил в Небытие.

+3
807
14:37
Сильный рассказ. Не без огрехов, как всегда, но зато заставил поразмыслить, оставил послевкусие.
Что-то вроде хочется уточнить, но пока не поняла что. Потом вернусь.
06:33
дрянНых больничных приборов
неуверена было раздельно
большом, молочном облаке зпт не нужна
Там было две двери, которые просто висели сами по себе друг напротив друга сами по себе уберите
страха на описанном этапе уже быть не должно
что такое бадлон?
опять банальная тема
огрехов много, автору работать и работать
3-
09:27
Вы так пишете, будто уже побывали на этом этапе))))
скажем так, случалось
22:44
Не хочу сказать, что вы обманываете, просто тогда бы мы с вами не разговаривали. .)
есть многое на свете друг мой, Совушка, чего не снилось здешним мудрецам
14:43
К дверям это вы уже придираетесь, субъективно. Если вам кажется, что персонаж не боится на этом этапе, то у автора прописано, что боится, и прописано, почему.
15:22
Ознакомился с рассказом, и соглашусь с Владом. Прописано, что страшно, это так. Но страха не чувствуется, он не описан, а почему страшно — это появляется только через пару абзацев.
15:28
Если вы заметили, описание бытовое. Главная героиня фонит от эмоций, описание в духе «батюшки, страшно-то как» ей подходит. Вывешивать флажок для отдельной эмоции это слишком очевидно.
15:32
«батюшки, страшно-то как»

Такого ощущения тоже нет. И не воспринимается. Описание идёт сплошным потоком, и про излишнюю (сенильную (?)) эмоциональность ни слова не сказано. Только указание на возраст, которое воспринимается как факт. Без особенностей характера.
15:34
Вот соглашусь. Повествование от лица бабушки и речь как нельзя «бабушкинская» и пояснения такие же. Мне вообще как раз это показалось хорошо сделанным
15:36
Так она же это вспоминает, рассказывает, как будто обдумывает сотый раз. Потому так. Но не соглашусь все же. Ощущается все.
15:42
Я не утверждаю, что истинно прав. Скорее всего, у нас разное восприятие, и только.
Но прочитал начало еще раз, пытаясь представить старую бабушку — и не смог. Даже указание на возраст не помогло. Во всём остальном, включая возгласы в скобках и с восклицательными знаками — образ сложился в ощущения и эмоции девочки подростка, лет шестнадцати. Неуверенной в себе и жизни, и попавшей на тот свет по чистой случайности… Как-то так pardon Это я говорю про фрагмент, что идёт ПОСЛЕ первых двух абзацев (т.е. описания старой женщины).
15:46
+1
jokingly очевидно, разное восприятие))
15:47
Вы невнимательно читали, выбор лексики там очень эмоциональный. Этого достаточно.
15:51
+1
Мне оказался недостаточным, Вам — вполне.
К обоюдному решению мы всё равно не придём.
Но Вашу позицию я понял и услышал smile

ps читал со всем вниманием, на которое возможен в данный момент )
20:45
+1
конечно субъективно — из своих ощущений
15:03
есть разница между критикой и субъективными ощущениями.
а также между «реальностями, данными нам в ощущениях»
15:21
недостаточная аргументация.вам кажется, что ваш герой бы не боялся. как это может быть полезным автору?
15:26
+1
то, что мне кажется, я на обсуждение, как кот воспитанный, не выношу
я высказал свое мнение, Вы спорите
зачем?
15:34
потому что не согласна с вами. я считаю, что в вопросе со страхом вы предвзяты, неожиданное хладнокровие главной героини выпадает из контекста. если она боится, сохраняется стиль байки о свете в конце туннеля.
15:36
+1
я предвзят в любом вопросе
почитайте штук пятьдесят из предложенных рассказов и тоже станете предвзятой
15:39
возможно, но стремление к объективности мой долг человека и гражданки (шутка, но не совсем).
предлагаете поговорить за Конституцию?
15:45
обсуждение конституции в комментариях к рассказу не уместно, если рассказ не о конституции.
хорошо
09:45
Интересный рассказ, мне понравилось как автор показал то, как человек задумывается о своих сожалениях и поступках.
 И все время словно какая-то мелодия внутри звучала. То ли марш, то ли блюз, но она подталкивала действовать.

Это как в Макдональдсе?

Рассказ хороший, безусловно. Очень понравилась идея с кармой. То есть, нашу карму портят не просто наши поступки, а почившие люди, которым мы насолили при жизни. Им представляется возможность расквитаться с нашими астральными телами. Ну прямо кусочек какой-то религии. Хотя я не очень сведущ в этой теме. Может быть идея не нова? Но такую идею впервые встретил.
Сам же сюжет, скучноватый. Есть слёзные моменты, но не хватает движения, всё статично.
В целом, понравилось!
Спасибо, Автор!
18:27
+1
Итак. Мне понравилось. Очень, не смотря на бабушек jokingly
Начало прописано отлично, огрехи на спотыках я уже указал, по сюжету: В сцене до смены проводников, мне стало жутковато, прямо неуютненько так. Потом гопник, тут нагнетенная жутковатость пропала. Трагичность первых действий ушла, это как сцена 2, началось с чистого листа но при действующих декорациях. Вот это переключение мне не понравилось, я желал предыдущей атмосферы. Ладно. Все было отлично вошел во вкус. Сцена с изнасилованием. Огорчило, что девушка не смогла кричать в голос. Вот не ясно почему так. Вроде все предыдущие кричали и говорили, вот прямо протест и не согласие. Возможно стоит обыграть причину по которой крик не слышен. Вот.
Конец дался с трудом. Вначале проскочил и понял, что не понял. Потом перечитал несколько раз, приложил то се к носу и вкурил. Но этот момент больше всего огорчил. Появилось чувство, что я что то упустил в самом тексте. Советую пересмотреть концовку, я уже указал там момент. Возможно и не стоит, если 2-3 читателям все понятно и устраивает, то это просто моя вкусовщина. Вот.
Дальше.
Круто-круто-круто music )))
В целом картина делится на две части, 1 это страх и напряжение. 2 это неприятие антисоциального поведения, грубо говоря — отвращение. Эти две вещи в разных диапазонах, далеко отстоят от друг друга. Но тут они неплохо вплетены. Это здоровски сработано, хотя лично мне хотелось еще страшнее и ещеее wassup Очень все круто с этим.
В конце я втянулся и начал гадать, чем же все закончится, как автор выкрутится)))) И ведь выкрутился)) Сам бы я не рискнул о подобной теме писать, ибо не осилю. Посему, еще 1 плюсик к скилу автора))))
Спасибо за хороший и поучительный рассказ)
Загрузка...
Мартин Эйле №1