Жанна Бочманова №1

Я никогда не видел небо

Я никогда не видел небо
Работа №441. Дисквалификация за отсутствие голосования

Хуже чем ему (он это точно знал) было только писателю, который забыл историю о нем.

Лет до семнадцати он был слегка странным. Например, содрогался от звучания собственного имени или же мог и вовсе не отреагировать на обращение. Затем последовали несколько лет абсолютной пустоты. Дальше он стал чудаком.

Для других. Для себя же он превратился в Без Имен. Конечно, то самое имя, вызывающее то дрожь, то равнодушие, по-прежнему было закреплено за ним. Менять его он не видел смысла, так как это бы не спасло. Всё равно бы не угадал, да и... К имени прилагались фамилия, характер, привычки, место, которое почему-то должно считаться домом, банковский счет, род деятельности, какие-то социальные контакты и всё такое. И всё это было совершенно не его.

Это едва не единственная в мире вещь, в которой он был уверен. Впрочем, уверенность эта не сильно облегчала существование. Совсем не. Без Имен хотелось, чтобы эта убежденность касалась еще чего-то. Хотя бы (как максимум) того, что где-то действительно жил его писатель. Пускай они никогда не встретятся, никогда не вспомнят.

Потому что не искать его он уже не мог. Вернее её. Без имени помнил, что это женщина. Он даже рискнул бы назвать её девушкой, несмотря на то, что согласно законам логики его автору полагается быть старше Без Имени, которому тем августом было уже слегка за тридцать.

Он также помнил, где его автор создавала историю о нем. Это был какой-то обрыв, берег. Он помнил, как она ходила вдоль реки, вглядываясь в неё, в лодки, а также по сторонам и вверх, на деревья и облака и как нервно смотрела под ноги. Он помнил, как она при этом курила и играла зажигалкой. Он знал, что это место очень дорого ей, он чувствовал её возбуждение. Без Имен знал и то, что это место находится на постсоветской территории. Больше нигде так не мусорят.

Он знал, потому что его писатель неоднократно снилась ему, а сны – это изнанка того, что принято считать достоверной реальностью. Сны – это и есть реальность. Порой он верил сновидениям больше чем живым беседам или книгам.

Уже десятилетие как длилась их необъяснимая никакими словами связь. То есть только для него, на самом деле почти на две дюжины лет больше. Необъяснимая никакими словами, помимо тех, что забыла его автор, и никогда не знал её герой. Теми-самыми-словами, которые и он, и она много лет пытались найти.

Иногда он ненавидел её за столь халатное отношение к его истории. Это ведь для неё эта история была всего лишь эпизодом, о котором изредка сожалеешь, а для Без Имен рассказ был про его жизнь. Это и была его жизнь. Утраченная, непрожитая. Он мог бы методом проб и ошибок, собственно метод тыка составлял неотъемлемую часть тактики Без Имен. Впрочем, всё это делалось зря, исключительно для галочки. Ему просто не хватит жизни.

Осознавать такие вещи в юношеском возрасте крайне тяжело. Благо Демиург выдумал депрессию, затяжной экзистенциальный кризис и алкоголь.

Забытые слова стали лейтмотивом бытия Без Имен. Смыслом повременить с уходом. Навязчивой идеей. Безумием.

Его Автор Снилась ему раз в месяц-несколько. Он радовался ей как никому и ничему. И ненавидел: она вспоминала о нем не чаще чем раз в тридцать дней, когда он был зациклен на ней ежедневно, ежеминутно, ежемгновенно.

Обычно он заставал её в дороге. В поездах или на велосипеде, во время пеших прогулок, кажется, каждый раз по другому населенному пункту или по разным районам какого-то города. Реже она снилась ему неподвижной, то есть малоподвижной: за приёмом пищи, рабочим столом или спящей (он откуда-то знал, что тогда она видит во сне его).

Больше всего его интересовал рабочий стол писателя. Там была старая пишущая машинка и куча бумаг. Среди них – Без Имен точно знал – был лист, на котором его автор напечатал всего одну строчку. Это всё, что было у неё, всё, что она помнила о его истории. И то, что он жаждал получить. Герой был подвластен маниакальной уверенности, что этого достаточно. Нужно только дотронуться, всмотреться, разобрать буквы, а дальше всё как-нибудь само сложится. И он всё поймёт. Но раз за разом он был обречен на провал.

Он был обречен.

Он любил размышлять, что произошло бы, поделись он с кем-нибудь своей тайной. Например, с психиатром. Мысль, что однажды герой не выдержит, пойдет к врачу, и его будут лечить, служила успокоительным. Но вероятность никогда не узнать свою историю и не прожить ни дня своей, настоящей жизнью пугала в тысячу раз сильнее, чем почти очевидное сумасшествие. Он был обречен, но он точно знал, что хуже, чем ему только его автору.

В подростковом возрасте он сочинял стихи и мог предельно точно представить, как это – потерять написанное. Без Имен осознавал, что он посредственность, а его писатель – талантлива и рассказ о нём был очень значимым для неё, раз год за годом она к нему возвращается. Она просто обязана быть талантом. Впрочем, кто захочет, чтобы его судьба творилась бездарью…

Никто. Он был никем. Без неё. И только она могла. Но она, как и он не могла.

Она могла только стараться вспоминать об одном из любимых рассказов как можно реже. А когда уже вспомнила – тщетно пытаться воспроизвести что-либо кроме названия. Или пытаться переписать с нуля, что было невозможно в виду отсутствия этого самого нуля. Целых тридцать лет в ней (и не только) жил целый заголовок, который требовал определенного набора букв и слов в определенной последовательности. Безнадежно забытой. Несбыточная, горькая мечта.

А он мог только странствовать, в надежде найти её. Вместе они точно что-нибудь сумели бы. Он этого не знал, увы. Но жаждал сильнее всего на свете.

Он не просто мог путешествовать, хуже – он не мог не сидеть на месте, не находиться там, где есть хотя бы малейшая вероятность встретить своего автора. За последние десять лет он объездил почти две тысячи городов в плюс-минус тридцати странах. Но учитывая то, что только в самой Российской Федерации около 1100 городов… А ещё писатель явно с другой страны. И мало найти сам населенный пункт, нужно ещё…

«Нужно ещё найти хорошего психиатра. Или священника», – говорил себе молодой человек, каждый раз прибывая в новый город. Но всё-таки пока к врачам и в церковь не шел, и странствовать, несмотря на нелепость идеи не переставал. Искал.

На этот раз искал в Днепре. Без Имен любил Украину. Украина – это всегда тепло. Местами даже горячо. В других странах такие чувства не случались. К тому же в Днепре ещё и очень красиво, он уже был здесь два раза, ещё в юности. Сразу с аэропорта на Набережную.

Без Имен любил воду. В любой форме. Но ещё больше любил комфорт и хорошее самочувствие.

Герой оплатил квартиру на сутки и после ухода хозяйки прилёг на диван прямо в кроссовках, чтобы обдумать дальнейшие действия. Одновременно сильно хотелось спать и прогуляться по Набережной. А ещё есть. И пить. И почему-то йогурт, который он на дух не переносил.

***

– Вы когда-нибудь видели небо?

– Я никогда не видел небо…

Ответ вырвался быстро, непроизвольно. Он был максимально ясен и лаконичен. И Без Имен ещё не успел понять на сознательном уровне, но подсознание уже вопило «Ура!». Подсознание знало, что это ОНО, то-самое. Неожиданно и одновременно спустя годы поисков. Как выстрел в упор, в самую душу. Подсознание удивлялось, что тело не разделяет его восторг, мол, чувак, что с тобой не так.

– Я никогда не видел небо, – повторил Есений. Внезапно он подумал о себе как о человеке с официальным именем. И это было как никогда спокойно, а самое главное – как никогда неважно. Ничто кроме неба больше не имело значения.

И незнакомца.

Тот был хорош. Ооочень. Есений – асексуал, стало быть, совершенно индифферентный как к женской, так и к мужской сексуальности. И пускай парень не чувствовал, но не осознавать мощь привлекательности незнакомца был попросту не в силах. Это даже могло бы расцениваться как хамство по отношению к Вселенной и одному из его (явно) образцовых произведений.

Незнакомец был настолько прекрасным, насколько согласно представлениям Есения / Без Имени мог быть только сам Бог. Или сам Дьявол. В стоящем на мосте мужчине, одетом во всё чёрное: обтягивающие брюки, лакированные, начищенные до блеска туфли, классическое пальто и не отводившем взгляда от неба ощущалось что-то от обоих персонажей. Есений даже мог поклясться, что знал это. Незнакомец манил. Но в то же время пугал. Было в нём что-то… какой-то подвох. В этой его соблазняющей, самоуверенной улыбке, граничащей с оскалом. Пока они не будут представлены друг другу, Есений решил про себя звать мужчину Подвохом.

Интересно, как его зовут? И как он выглядит без одежды? Господи, почему я сейчас об этом думаю? Почему, черт побери, я вообще думаю об этом?!

Незнакомец прикоснулся к Есению, чтобы спустить его на землю, и сделал это очень зря, спасибо ему огромное, какой умница.

– Идём?

Ответ был очевиден. Какая разница куда. Какая разница зачем. Какая разница, что в новостях ежедневно упоминают какого-нибудь Чикатило. Всё неважно. Кроме незнакомца. Будь он даже Самым Страшным В Мире Подвохом.

И кроме неба, конечно.

Есений словно очнулся. Он твёрдо решил отгонять в пути все дурные мысли, но на всякий случай как можно чаще смотреть вверх. Спустя четверть часа прогулки (почти пробежки, так как герой не поспевал за энергичным красавцем) до молодого человека дошло, что даже если Подвох действительно станет его палачом, то накануне смерти Есений смотрел на самое достойное человеческих глаз. И что, конечно, жаль, что для созерцания облаков осталось так мало времени. С другой стороны – Есений знал это – пойми он эту истину хоть в младенчестве, всё равно не насмотрелся бы.

Подвох, несмотря на скорость, ровно дышал и, кажется, находил происходящее не более чем вальяжной прогулкой после долгого ужина. Изредка он поглядывал на спутника и ухмылялся каким-то своим мыслям.

Мысли же Есения неугомонно, предательски ворочались вокруг походки Подвоха, его рук, голубых глаз и прочих частей тела. Мужчина излучал что-то воистину нечеловеческое и чем дальше они шли, тем меньше героя интересовало небо. И вообще всё. Кажется, впервые за дюжину лет он не думал о его авторе, не испытывал тревоги. Только предвкушение. Чего-то гораздо более значительного и глубокого, чем рисовала фантазия.

Почему именно сейчас? Что вообще происходит?

Самым страшным казалось, что мысли Есения не удавалось хранить в тайне. Он краснел, чувствовал, что Подвох едва ли не читает его монолог, был уверен, что это не паранойя, но не мог остановиться.

Тем временем они подошли к какому-то подъезду и спутник Есения достал ключ. Есений сомневался. Подвох прикоснулся к его руке.

***

Это была Она! Там, куда они с Подвохом зашли, потому что какая разница куда, если это была Она. Этобылаона, этобылаона, этобылаона.

Она сидела за рабочим столом, повернутая спиной к входу и постукивала по клавишам пишущей машинки. Когда дверь отворилась, женщина, не оборачиваясь, нервно протянула руку.

– Я забыл купить тебе сигареты. Но у меня есть кое-что получше.

– Зато йогурт себе не забыл, – проворчала женщина.

Герой только сейчас заметил бутылку вишневого йогурта в руках Подвоха.

– Что может быть лучше никотина? – она повернулась к другу, или помощнику, или супругу и нисколько не удивилась неожиданному гостю. Даже не заинтересовалась им.

– Я… – Есений запнулся. Подвох расхохотался.

– Я ку… курю, – достал пачку сигарет, протянул.

– Тебе повезло дважды. Потому что этот молодой человек – то о чем я тебе говорю.

Его автор осмотрела своего героя. У Есения внутри всё перевернулось, а у женщины мало того, что был абсолютно равнодушный вид, так она ещё и не узнала персонажа.

Но это же она. Она!

– Хм. Я была уверена, что мы разделили половины мира раз и навсегда.

– Да я совсем не о том.

Он гей!

– Говорю тебе: это твой пациент.

Есений нервно сглотнул. Подвох принялся объяснять. Безымянный Гений (так звали женщину) в детстве мечтала стать то ли психиатром, то ли патологоанатомом.

– Не беспокойся. Всем нам туда дорога, – успокоила Безымянный Гений своего героя.

Почему она меня не узнала? Как она смеет?

Затем Подвох начал рассказывать историю их с гостем знакомства.

– Я спросил, видел ли он когда-нибудь небо. И он запел.

– Я пел?!

– Ещё как, – довольно рассмеялся Подвох.

– Какой кошмар!

– Вполне сносно.

– Да сядь ты, наконец, куда-нибудь, а то словно мы с Мироном учителя, а ты провинившийся школьник.

Значит, его зовут Мирон.

– А сейчас я (прости мне мою нетерпимость и гостеприимство уровня так себе) буду просить тебя спеть ещё и для меня.

– Да, я бы тоже ещё раз послушал, ­– смеялся Подвох.

– Мирон, ­– осекла его Безымянный Гений и повернулась к герою. – Пожалуйста. Это очень важно.

Да ладно?!

Я никогда не видел небо

И потому я счастлив не был.

Мне тридцать два, я поднимаю вверх глаза.

Я никогда не видел небо

И потому я счастлив не был.

Мне тридцать два, я начинаю жизнь за…

– А дальше? Черт… Спасибо! Но что было дальше? Жизнь за..?

– Я забыл, – смутился Есений. – Это было так давно. Но вообще у этой песни очень интересная история.

– Расскажешь?

– Да, конечно. В юности я страшно увлекся суицидологией. К слову никогда не был теоретиком. И однажды острая необходимость в так сказать практическом занятии привела меня к железной дороге. Я отошел подальше от вокзала. Ну, вы понимаете, учитывал скорость поезда, исключал вероятность торможения. И вот я отошел и прилег на рельсы. Это было вечером, уже темнело. Я прилег, включил свою любимую музыку. Не так чтобы слушать, как из-за страха. Я лежал, мною дёргало. Как панические атаки, наверное. Всё время казалось, что поезд едет.

Недолго я так пролежал. Услышал запах. Пахло дерьмом. Оказалось, я улёгся возле человеческих испражнений. Это было так мерзко. Но я решил, что заслуживаю именно такого конца. Вся моя жизнь – дерьмо, почему бы и нет?

А потом я посмотрел на небо. Это было так… Оно было великолепным, понимаете? И такая сильная разница между тем, что снизу, возле меня и тем, что сверху. Это поразило меня. Я выключил плеер и начинал сочинять собственную песню, «Я никогда не видел небо». Нюхал дерьмо и писал в уме текст и музыку. Не успел завершить. Услышал, что приближается поезд. Знал, что если встану – никогда уже не закончу эту песню, по крайней мере, так как положено. А ведь она была главной, лейтмотивом всей моей жизни. С другой стороны – останусь там, и песня станет лебединой. И я выбрал жизнь.

– Это он! – радостно воскликнул Мирон. – Это твой стиль! – и принялся обнимать Безымянного Гения.

Писательница, кажется, не разделяла восторг друга. Она о чем-то задумалась.

– Да, он… Да, мой…

– Как тебя зовут?

– Есений. Но вообще-то уже много лет я зову себя Без Имени.

– Есений… Есений…

Женщина подбежала к книжному шкафу и стала перебирать книги. Спустя дюжину минут её поиски, судя по выражению лица, увенчались успехом.

– Знаешь ли ты, Есений, что значит твоё имя?

– Никогда не интересовался.

Ясное небо. А также «Согласно толковому словарю Даля, слово «есень» означает «осень», и поэтому вполне возможно, что Есеня, Есения – это мирское имя ребенка, родившегося осенью».

– Мой день рождения скоро, в сентябре. Мне исполняется… тридцать два…

– Чтоб тебя, чувак, у тебя всё это время в паспорте был спойлер!

И она пожала ему руку.

– Слава Вселенной и остаткам разума! Ты просто не представляешь, как нам повезло. Мы же с Мироном сюда всего на пару дней! И вообще…

– И вообще, – повторил за писательницей её герой.

***

Диана (настоящее имя писательницы) спросила, не желает ли гость чего-то. Есений ответил, что не отказался бы от воды. Мирон вернулся со стаканом воды и тремя бутылками пива. Стали разговаривать.

– Я тааак этого ждал! Вы себе представить не можете! Я знаю, что говорил это уже раз сто. Но ещё столько вопросов! Например, простите, о возрасте. Просто в голове не укладывается как это возможно.

– То есть всё остальное у тебя укладывается? – ухмыльнулся Мирон.

– А ты чем измеряешь время?

Парень непонимающе указал на наручные часы.

– Ясно.

Его автор моментально утратила интерес к беседе и своему герою. Герою не оставалось ничего кроме как обидеться. Диана пересела за рабочий стол. На пол упал лист с заголовком песни и жизни Есения. Не подняла.

Гость потянулся, но Мирон опередил его. Отдал Есению.

– Извини, но что будем делать? Мы ведь будем что-то делать? С этим всем.

– Еще бы! – Диана не отрывалась от пишущей машинки.

– Но прогноз неутешительный. – Обернулась к мужчинам. – Я знала, что пойму это только когда мы встретимся. И теперь я поняла. Я не смогу восстановить рассказ, каким он был. И мы не сможем.

Помолчали.

– Но выход есть.

– Какой же?

– Мы перепишем его. Конечно, он будет уже не тот, но он будет. И ты будешь. И будешь наконец-то в гармонии. Порой даже счастлив. Просто часто ни к чему.

Главной задачей было переписать песню. Благо у Мирона музыкальное образование, а Диана обладала приличным опытом написания текстов. Всё, что требовалось от Есения – вспомнить, что за «за». За что начинал жизнь лирический герой «Я никогда не видел небо».

– Вернее, ­– уточнила Диана, – не так вспомнить и о нём, как актуальное и про себя. – Дальше ­– я знаю – у нас всё получится.

– А так вообще можно?

– А кто нам запретит-то?

И они принялись за работу. Все сидели на полу. Мирон, в мятой красной рубашке, которая выделялась на фоне всего черного, с взъерошенными волосами и непрерывно потягивающий йогурт (который уже три вечности как должен был закончиться). Мирон играл на гитаре. Диана, документирующая результаты трудов карандашом и курящая одну за другой. Позже Герой поймет, что совсем не запомнил особенностей внешности или наряда женщины, словно и не видел. И Есений, сильно уставший, но не менее счастливый.

В процессе написания песни и рассказа Есений неоднократно задавал всевозможные вопросы. Позже он будет очень жалеть о них. Об их содержании.

Спросил о любимых литературных произведениях и авторах, жанрах и темах творчества. О своих снах и Дианиных путешествиях (вся её жизнь – дорога). О том, какую марку сигарет курит писательница и что за парфюм у Мирона. Спросил, правда ли это всё (семь раз). О том, почему именно небо (риторический вопрос) и что с ним может сравниться (для каждого). О трех самых больших поводах гордости, сожаления и благодарности (у каждого). Обсудили музыку, кто, где был и где лучше «зимовать», любимые праздники и действия каждого, если бы через 24 часа наступил конец света. Поговорили о смысле жизни, самоубийствах и котах. Спросил, как бы Диана назвала книгу о самой себе («Книга, которую лучше не читать, если рассудок имеет хоть какое-то значение»). Не спросил ничего по-настоящему важного: ни о фактах своей биографии, ни о новых знакомых, ни что делать, чтобы не сойти с ума. Не спросил, кто они, потому что это было неприлично, страшно и интуитивно понятно: от таких ответов миры рушатся.

Всю свою жизнь жадно ждать этого дня и, встретившись, спрашивать, к примеру, об авторском праве! Тем не менее, Диана сочла вопрос интересным.

– Да, я выдумала тебя, стало быть, также являюсь автором той песни. Но с другой стороны…

И посоветовала парню не думать о таких вещах.

– А лучше вообще не думать.

***

Есений проснулся в собственном доме, что было ужасно обидно, потому что дом этот находится за тысячи километров от Украины, Днепра, моста, на котором с ним заговорил Подвох, квартиры Мирона и Дианы, их самих и волшебства.

Это было истинное волшебство. А я, как бы ни было тяжело с этим смиряться, всего лишь жалкий магл.

Но всё-таки дальше произошло нечто странное. Огромная надежда, из-за которой сердце стало колотиться как бешеное. Есений потянулся за сигаретами, но не нашел их на положенном месте в пиджаке. Обрадовался, хотя курить хотелось.

На правой руке не было часов. Герой снимал их только во время водных процедур. Подарок отца.

Во рту был привкус вишни. Слегка мутило.

Но всё же Есений проснулся в своём доме. Когда он в последний раз называл это место домом? Ощущал. Даже если это был только сон, парень был благодарен сновидению за психотерапевтический эффект.

Это не могло быть сном, если Вселенная и здравый смысл еще на моей стороне.

Он лежал и вспоминал каждую деталь. Почему-то сильнее всего в память врезалось, как они втроём подобно героям одного из любимых фильмов Есения сидели и смеялись. И как он ощущал их своими друзьями. Возможно даже семьей.

Он также вспомнил, как они ужинали. И как Диана перекинула тарелку, когда в голову пришла гениальная мысль. И как ей (и всем) было всё равно. Плохо помнил, о чем говорили и текст рассказа. За это было особенно жаль.

Но потом он вспомнил кое-что ещё. Герой дотянулся до рюкзака. Открыть его сейчас было нужнее всего, однако не спешил. Было страшно разочароваться. Страшно и логично – другое развитие событий невозможно.

Но сигарет ведь нет. И часов. Ладно, мог потерять. А привкус йогурта? Что должно было произойти, чтобы я добровольно ел йогурт?

***

В рюкзаке нащупал свёрток бумаги. Внутри всё перевернулось.

Из листов выпала сигарета. Внутри лежала записка.

«Доброе утро.

Полагаю, тебе это понадобится.

С рассказом можешь делать всё что угодно.

Главное – будь.

Сзади адрес того места, о котором ты спрашивал, яра, где я создала историю о тебе. Спойлер: рядом кладбище, лучше там не броди. Особенно когда выпадает первый снег».

Я была рада нашей встрече».

***

Название: «Я никогда не видел небо».

Первая фраза: «Хуже чем ему (он это точно знал) было только писателю, который забыл историю о нем».

Последняя фраза: «Дальше ты я пойду один».

-3
1094
06:44
онозмы, злостные онозмы. читать поутру? о нет, сотру!
Потому что не искать его он уже не мог. его он — автор сам на каком предложении запутался?
Есений, надо же crazy
громоздкий, пронзенный местоимениями, истекающий отсутствием смысла, словно дыра в бутылке молока, текст
18:10
Влад, подскажите, пожалуйста, что такое «онозмы»? Яндекс и Гугл затруднились.
чрезмерное употребление «он»
21:52
+1
Русский язык богат и свободен, но, насколько помню, в нём нет суффикса -озм-. Но это не в претензию, потому что Вы, судя по всему, забавный.
а я иудей…
Загрузка...
Светлана Ледовская №1