Коллекторы

- Олежек, сальце порезать? Свежее, мама для тебя специально передала, - засуетилась Раечка, ставя перед Олегом Петровичем тарелку с борщом. Над тарелкой клубился пар, и Олег Петрович нетерпеливо причмокивал, потирая руки.

- Конечно, конечно, - закивал он, - ты не спрашивай, а сразу ставь. И ещё, Раечка, хлопотушка моя, неси коньяку! Мы должны обмыть такую удачную сделку! Да и под такой борщичок даже барыня пила, - заулыбался пухлощекий Олег Петрович, и жена поспешила к шкафчику за початой бутылкой. Сделка была и правда удачная – продать гнилой гараж, да за такие деньги!

И как всё было хорошо! Из приоткрытой форточки доносился детский смех, а белое мартовское солнце покачивалось в стеклянной бутылке. Потом солнце с бульканьем перелилось в пузатую рюмку, Олег Петрович торжественно поднес ее к губам, выдохнул, и тут какой-то негодяй позвонил в дверь. И кого там принесло!

Рая поспешила к двери, открыла её, но на лестничной клетке никого не было. И на лестнице не было. Только поперек двери, их чудесной, обитой кожей двери, какой-то гад написал жёлтой краской: «Мф.6:21».

И последующие два часа Олег Петрович был не в духе. Он ходил в ТСЖ, но там ему не открыли. Он лично разбирался с вахтершей, которая никого, разумеется, не впускала. Он звонил участковому, поскольку порча частного имущества, как известно, дело государственное. Он даже звонил начальству участкового, кричал в трубку: «Вы должны!», «А вы знаете, кто я?», «А вы кто?», но дело так ничем и не кончилось, и обессиленный Олег Петрович возвратился в свою квартиру. Солнышка в пузатой рюмке больше не было, но он позволил себе ещё «рюмашку».

- Но, Олежек, милый, ты же хотел одну, - запротестовала было Раечка.

- Вовсе нет, - устало возразил супруг, - хотел я бутылку, это ты налила мне одну.

А потом Олег Петрович и Раечка улеглись спать. Олег Петрович долго ворочался, и только под утро уснул.

И приснилось ему, что сидят на его кровати двое: коренастый, чернобровый с низким лбом и худой, длинный, с залысинами. У чернобрового на голове кепка восьмиклинка. И нет больше в них ничего примечательного.

«Вы кто? Убирайтесь с моего покрывала! Ивановский текстиль! Мне его тёща подарила на двадцать третье февраля!» – говорит им вдруг осипшим голосом Николай Петрович.

«Ну, допустим, коллекторы», - отвечает чернобровый, и сильнее хмурится, да так, что восьмиклинка сильнее наползает на лоб. А длинный кивает и всё ближе подсаживается к Олегу Петровичу, и всё сильнее мнёт тканые покрывальные анютины глазки.

«И что же вы у меня забыли, товарищи дорогие!» - вскрикивает Олег Петрович, выдергивая мятые букеты из-под незваных гостей, - «Я ни у кого не занимал! Никому не должен!»

«Конечно, не занимал», - ласковым голосом отвечает ему чернобровый, - «Когда занимают, то на время берут, а ты, ворюга, в долгах как в шелках, а отдавать не торопишься».

Худой вдруг полез во внутренний карман пиджака. У Олега Петровича мелькнула неприятная мысль, что из-под полы пиджака вот-вот покажется дуло пистолета, но длинный достал всего лишь пухлую потрепанную тетрадь. Тетрадь Олег Петрович видел впервые, но чувство у него было такое, будто она его, но он позабыл ее когда-то, потерял. Чернобровый взял тетрадь у худого, раскрыл, присмотрелся в сумраке к строчкам.

«Так-с, вот, например, двадцатое февраля двухтысячного: поцарапал соседскую машину и скрылся. А машина-то была новенькая, долгожданная, человек знаешь, как сердце рвал из-за тебя?» - чернобровый сердито взглянул на Олега Петровича.

«Вы ничего не докажите! Я не знаю никаких машин! Убирайтесь!» - взвизгнул Олег Петрович, побледнев в ночном полумраке.

«Седьмое октября восемьдесят пятого, - зашелестели страницы в узловатых пальцах чернобрового, - накричал на женщину в автобусе. А потом ещё, и вот, смотри, ещё раз. Да тут листов пятьдесят, и это ты каждый раз ни за что на незнакомых людей орал. И везде: «Вы мне должны».

«Да что ж ты за гадёныш-то!» - вдруг вскрикнул длинный. Чернобровый покосился на него, и продолжил чтение.

«Утопил соседских котят», «скрутил счётчик на электричество», «наябедничал начальству», «толкнул», «брал взятку», «давал взятку», «да тут про взятки глава отдельная имеется!», «сливал бензин», «стрелял воробьев», «о, а вот ты целый год торговал фруктами, я смотрю, людей обвешивал и гнильё впаривал», - всё это сыпалось на голову Олега Петровича, и не было видно ни конца, ни края этим обвинениям.

«В общем, так, - сказал чернобровый, - ты всю свою удачу у нас одалживал, а расплатиться не можешь. Твои хорошие дела с большой натяжкой перекрывают только страниц двадцать из этой тетрадки. И это за шестьдесят лет! А добро ты делал только себе, остальных – обижал. И людей, и зверей, толку от тебя нет, от жизни твой поганой».

«Вы угрожаете убить меня?», – сипло и испуганно спросил Олег Петрович, поднимая глаза на чернобрового, но ответил ему длинный.

«Нет, к сожалению. Если не исправишься, попрощайся с жизнью».

Олег Петрович проснулся уставший, сжимая в руках край любимого покрывала.

***

Олег Петрович купил жене цветов и шёл по тропинке к дому. Проталины путались под ногами, весело звенела капель. Весна пробуждалась, отряхивалась от мокрого снега. И тут перед подъездной дверью прошмыгнула черная кошка.

- Ах ты скотина такая! – выругался суеверный Олег Петрович, и в сердцах пнул бедное животное. Кошка жалобно мявнула и шлёпнулась в лужу.

Олег Петрович зашёл в подъезд, звеня ключами. Зло посмотрел на жёлтые, ничего не значащие для него письмена: «Мф.6:21», открыл дверь.

Посреди комнаты стояла навзрыд плачущая Раечка. Повсюду туда-сюда сновали люди, перетряхивая ящики, выворачивая всю квартиру наизнанку. Олег Петрович ошарашенно огляделся, и наткнулся взглядом на улыбающегося человека, того самого, чернобрового.

- А мы Вас ждём, Олег Петрович, - ласково сказал он, - в вашей квартире производится обыск, ознакомьтесь с судебным решением.

И длинный, с залысинами, задумчиво оглядывая ценности Олега Петровича, сваленные горой посреди комнаты, грустно сказал: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

Олег Петрович трясущимися руками взял в руки документ, и вспомнились ему слова: «Если не исправишься, попрощайся с жизнью».