Рассказ "Мрамор во плоти" Глава 1

И снова жильцы 7-ого дома улицы Беллинсгаузена будут жаловаться на проблемного соседа с первого этажа. Так происходит чуть ли не каждое воскресное утро после шумной ночи. Никто не интересуется, что там происходит, кого он к себе зовёт и о чём они так жарко спорят, перекрикивая друг друга, но каждый уверен: люди там собираются отнюдь не самые культурные. Ходят слухи и о попойках.

Алебастровый бюст Льва Николаевича Толстого невозмутимо стоял на тумбочке рядом с бутылкой тёмного пива. Русский классик был единственной трезвой фигурой во всём балагане, что его окружал. Три студента в душной гостиной что-то настойчиво объясняли четвёртому, что сидел у мольберта с картиной, пока пятый наслаждался ароматом хмеля где-то в стороне.

– Не мог ещё херовее кисть взять? Волоски по всему холсту размазаны. Почему всё такое грязное? – ругался первый, худощавый, тыкая пальцем в холст.

– Рожа твоя грязная, сука. Щас тебе эту картину на башку надену, – огрызался тот, что сидел у картины, чернокудрый и тёмный, сжимая в руках пустую жестяную банку.

– Поплачь ещё, не понимаем мы нихера, – грузно ударил по небольшому столу второй, тот, чей огромный живот чудом умещался под хлипкой рубашкой.

– Слышь, жиробасина, ты вообще молчи. Годик в художку походил и сидит самый умный теперь!

– Чего это ты такой языкастый, а, Тимур? В рыло не били давно? – встал угрожающе третий, крепко сложенный. В ответ ему с табуретки вскочил Тимур, тоже не обделённый силой. Казалось, ещё немного, и кто-то из них окажется на полу с разбитым носом.

– Так, ну-ка хорош. На мороз обоих вытолкаю, мигом протрезвеете, твари. Хоть что-то тут разобьёте – я осколки в жопу затолкаю, – вмешался вдруг пятый, русый, уставший наблюдать за грызней своих приятелей.

– А чё они на меня накинулись, Серёг?

– А ничё, Ларин. Никто на тебя не кидался, сам всё это устроил, – тут же ответил ему хозяин квартиры, рассматривающий мазню на мольберте, – А рисунок хреновый. И нет, не потому что мы, плебеи ссаные, ничего не понимаем. Посмотри на всё это и скажи: какие эмоции это должно вызывать?

Тимур тут же выпалил ему, словно зубрил до посинения:

– Дискомфорт и отвращение при виде абсурдного городского хаоса!

– Так а почему твоё творение написано жопой? Вот ты объяснил мне, что значит эта мазня, но я не вижу этого в композиции, в цветах. Да нигде не вижу, господи. Скажи мне, это я деревенщина, который не видит очевидного, или ты обосрался?

Тёмный парнишка злобно молчал, удерживая в себе всю желчь, которой хотел сжечь сейчас хозяина квартира. Но прямо посмотреть на него он почему-то боялся.

– Что, нечего и вякнуть? А ведь хочется сказать что-то в оправдание, не так ли? Гордость твою раздражил ведь?

В какой-то момент Тимур, весь красный от гнева, духоты и алкоголя, угрожающе близко приблизился к обидчику и глазами вцепился ему в лицо. Однако до драки дело не дошло. Непутёвый художник, не отводя взгляда от Сергея, в напряжённом молчании пошагал в прихожую, наспех оделся, обулся да вышел, громко хлопнув дверью. Хлопок был настолько сильный, что бюст Льва Николаевича чуть не свалился с тумбы.

На дворе была середина октября, поэтому, чтобы не замёрзнуть, достаточно было накинуть пальто, а под него хотя бы что-то тёплое. Но Тимур был одет явно не по погоде: под чёрной кожаной курткой была тощая рубашка. Обувь тоже летняя – лёгкие ботинки, у которых почти отвалилась подошва. Серые брюки хоть и были плотные, но их было явно недостаточно.

Вылетев из подъезда, Тимур тут же ощутил неприятный холод. Перед ним спал маленький дворик, утопающий в голых осинах: на улице глубокая ночь. Пару турников на голой земле да ржавая горка на узком участке. Вспыльчивый парень с красивыми орлиным носом, скулами, выразительными карими глазами невольно сжался, словно ему было тут очень тесно. Но он не переставал всматриваться в грязные цвета, глубокие тени, в тоску. В голове вспыхивали образы, движения кистью. Однако всё это испарилось так же резко, как и нахлынуло. Ничего будто и не заметив, он двинулся прочь от седьмого дома улицы Беллинсгаузена.

Район, по которому сейчас двигался художник, был старейшим в этом городе. Дома чуть ли не царских времён сопровождали его, куда бы он не завернул. Выцветшие, украшенные лепниной, горгульями, девами, ангелами, они сливались с темнотой в единое чёрное полотно, усеянное пёстрыми заплатками; жёлтыми, розовыми, голубыми. Иногда встречались православные церквушки, сияющие золотом на лунном свете. А иногда – мечети. Строгие и скромные.

Тимур не переставал мёрзнуть. Пальцы уже понемногу дубели, а терпение кончалось. Все его мысли были завязаны только на поиске источника тепла. Даже идея поджечь что-то не воспринималась больше в штыки. На глаза ему попался круглосуточный продуктовый, куда он тут же рванул со всех ног.

– Закрыто, сука, – с ненавистью выпалил он, стуча зубами. Художник решил пошататься по дворам и поискать незапертый подъезд. Как приведение, бледный и злой, Тимур мотался от дома к дому. Ему очень повезло наткнуться на пятиэтажку, где одна дверь была подпёрта кирпичом. Похоже, кто-то что-то затаскивал и забыл закрыть.

Только он вбежал, руки стало жечь, они немного онемели, словно воспалились. Потирая ладони, Тимур поднялся повыше, этаж на третий, и присел прямо на пол, прислонившись спиной к зелёной стене. Откуда-то сверху звучала старая советская песня, записанная на пластинку, отчего сильный мужской голос, холодно и мелодично тянущий букву «о», иногда шипел и потрескивал. Тимур всё прекрасно слышал, после даже смог разобрать слова. После долгого «о» пелось про холодную Луну над чужбиной, про неродные здания и людей.

У потолка путалась и вилась проводка с пожелтевшей изоляцией, похожая на плющ, тёплый грязный свет раздражал, на полу была консервная банка с окурками. Тимур сразу вообразил себе человеческую фигуру, сотканную из всего этого, безумную в своей мимике. Мозг попытался составить это в новую картину, но получалась лишь абстрактная мешанина, которая никак не хотела принимать чёткую форму. Каждый раз художнику казалось, что всё, композиция вот-вот сложится, и каждый раз всё ускользало. Уставший от этой путаницы, он достал из кармана пачку сигарет, взял одну. Щелчок зажигалки и вскоре в самодельной пепельнице стало на один окурок больше.

Почти сразу в уже тёплых пальцах вспыхнула вторая. Он давно согрелся, но не хотел уходить. Ему нравилась песня, что никак не кончалась. Нет, она не была на повторе. Регулярно менялись куплеты, звучали новые строки. Тимур слушал, как ему казалось, «музыкальную поэму» или оперу.

– Твою... мать..., – прошептал, сдерживая голос, художник, тут же вскочивший на ноги. На этаже выше что-то громыхнуло, словно один из кирпичей вдруг вывалился из сиены. Ларин уж было начал подниматься, чтобы увидеть, что так гремит, но тут же раздался ещё один грохот. И третий, четвёртый, пятый. Будто бы кто-то очень громко топал. И спускался к нему. Судьбу испытывать Тимур не стал: пулей кинулся на выход, посеяв где-то по пути сигарету. Художник продолжил страдать от холода.

Он уже давно протрезвел, ещё до того, как безуспешно дёрнул ручку «круглосуточного» магазина, но догадался греться, закуривая, только сейчас. Зажав в зубах курево, он хмуро шёл мимо детского сада, разглядывая игровые площадки и вслушиваясь. Ларин находился на другой улице, что была довольно далеко от того дома. Но музыку, как и грузные шаги, он почему-то слышать не перестал. И никого, сколько не оборачивайся. Быстрыми шагами он шёл в сторону дома, ничего не понимая. Шаги спустя время утихли, осталась только старая песня, никак от него не отстающая.

Тем временем на пути у Тимура возникла тёмная посадка. Художника это совсем не удивило – он уже не в первый раз проходил через неё, возвращаясь к себе. Среди деревьев были протоптаны узкие тропы, иногда встречались самодельные скамейки из досок, валялись бутылки, жестянки и прочий мусор, наполовину утопшие в почве. Если что-то лежало посреди дорожки, Ларин отпинывал это как можно дальше в сторону, чтобы хоть как-то заглушить не замолкающий поющий голос. Это помогало ему лишь на секунду-две. В какой-то момент он злобно ругнулся, разбросал ногами ворох листьев и сошёл с тропы.

– Какого хрена эта тропа так петляет? Уже год третий хожу по ней, она ж сука прямая всегда была. Как и все в этом сраном парке.

Двигался он наугад. Шаги его были настолько ненормально громкие, что раздражали его всё сильнее. Он будто шуршал сухой опавшей листвой не двумя, а сразу четырьмя ногами. Тимур постоянно крутился, пытаясь поймать кого-то то у себя за спиной, то там за деревом, то у тех двух пятиэтажек, что вдруг всплыли перед ним на пустыре из темноты. Ларин остановился.

– Откуда тут дома? Откуда тут эти еб@чие дома?! – процедил сквозь зубы он и заорал, озираясь, – Да вырубите эту бл@дскую музыку, а! «А Луна на чужбине холодная, не как на большой моей Родине», сука! Хватит!

И настала тишина, только он закончил кричать. Словно по щелчку. Вздрогнув от неожиданности, Ларин неуверенно побрёл к домам, рядом с которыми было светло. Когда Тимур потянулся за новой порцией табака, раздражение и тревога заколотили внутри с новой силой. Пустая. Художник сдавил в кулаке коробку и со всего маху кинул её прочь. Сейчас ему очень хотелось что-нибудь ударить. Под руку попался мусорный бак, который мгновение спустя был вырван из земли и летел в лес. Мусора в земле стало немного больше.

Тимур резко повернул голову к окну на первом этаже. Посмотрел на другое, ещё на одно. Ничего. Переключился на окна второго дома. И опять ничего. Широко раскрытыми глазами он рыскал по стенам двух обшарпанных зданий в ему самому непонятных поисках. Поиски увенчались успехом. За ним наблюдали, молча выглядывали из-за угла одной из панелек. Это был полностью белый мужчина с застывшими в одном состоянии волосами. Его словно покрыли тонким слоем то ли краски, то ли гипса, из-за чего зрачков и хрусталика просто не было видно. Увидеть можно было только ладонь и половину застывшего в немой насмешке лица. Стоило только Тимуру потереть глаза, белая фигура юркнула за дом.

Не разбирая дороги, Тимур бежал сквозь кочки, ямки и сухие листья, постоянно спотыкаясь, но не падая. Частично убедившись, что за ним не бегут, он остановился отдышаться и избавиться от привкуса железа. И всё же, неожиданно заметив знакомые улицы, сделал последний рывок и покинул посадку. Весь мокрый и продрогший, он с нетерпением ждал, когда наконец скинет с себя всю одежду и рухнет в постель до завтрашнего утра. От посадки до собственной квартиры ему было рукой подать. Каждый раз, выходя на балкон покурить, Тимур видел её полностью – он ни разу не замечал две серые крыши среди деревьев.

Наконец Ларин остановился перед нужным подъездом, роясь в карманах. Достав связку ключей, он оказался внутри. Его встретили зелёные стены, провода-лианы. Банки-пепельницы не было. Квартира Тимура была на третьем. Четыре двери теснились на совсем маленьком участке, к одной из которых, к той, что старее, художник подошёл и собирался открыть, но кто-то окликнул его сзади тихим девичьим голосом:

– Эй, Тимур. Ты чего так рано?

– А ты, Поль, чего не спишь? – не поворачиваясь, вопросом ответил Ларин.

– Да я проснулась, пошла воды попить. Смотрю в окно, а там ты идёшь. Ну вот я и не сплю.

– Иди к себе, ложись дальше спать, – проворачивая ключ в замке, бубнил Тимур, на что Полина никак не отреагировала.

– Ну что, как картину приняли? – поинтересовалась она.

– Нормально... Блин, вот дерьмо.

– Ты её у Серёжи забыл?

– Да, – недовольно отрезал уставший и оттого очень раздражительный Тимур.

– Ну хорошо. Спокойной ночи, – помахала ему она и спустилась на второй этаж. Ларин утвердительно промычал и наконец переступил порог. Недовольное и вымотанное рельефное лицо покрыл свет электрической лампы. После того, как он в спешке приготовился ко сну, сразу рухнул на жёсткую скрипучую кровать. Несмотря на страшную усталость, Тимур долго не мог провалиться в сон. Несколько раз за ночь он приподнимался и опасливо осматривал залитую тьмой комнату, чем-то потревоженный.