Белая Гильдия 2. Часть 72
Фалерс ерунды не напишет
— Маланец! Это же Маланец! Маланец!
Пригнувшись в дверном проеме и вступив ходулями внутрь, он снова оказался в амбаре… Однако теперь в полной чистоте ума.
Праздник Урожая с нетерпением ожидал его, символа всего худшего в человеческой природе, предназначенного глумлению, закидыванию объетками, избиению, поливанию мочой и блевотиной — презренного шута — Маланца.
Сверху он видел десятки пьяных лиц, движение потных тел, взметнувшихся из-за столов при его появлении…
Амбар гудел, звенел посудой, скандировал хриплыми мужскими голосами, визжал расхлябанными бабьими…
— Маланец! Это же Маланец!
В вареве этого супа из человеческих тел, в зеленом тумане, что сопровождал его с того самого форта, от которого остались лишь политые дерьмом руины, в этом тумане… огни масляных ламп тоже виделись зелеными и зелеными виделись фигуры ведущих его комедиантов.
Толстый пьяный король в одном чулке, его отштеханая королева-Пчелка, Кошечка и Собачка… Сонный Погги…
Они закончили репризу и расступились, давая дорогу великому поэту Пастушке, Петухобогу Эрику Травинскому…
Он сделал шаг к центру зала, и шторы тумана раздвинулись, как театральные портьеры…
Перед ним была залитая светом керосиновых ламп — сцена, она же — помост, она же — чан с пивным суслом.
В фокусе света повисла, привязанная к ростовому колесу в позе солнца, одетая в наряд невесты, староста художественного факультета Дамина Фок… Их Дамина…
Над ней парил, расправив перепончатые крылья, чешуйчатый отец… владыка его ума… поводырь…
Все звуки стихли, и голос отца вонзился в голову острыми иглами, прошивая смыслы прямо на ткани его сознания…
Голос был спокойный и низкий, как у Эмиля, — отцовский голос.
И он говорил:
«Взгляни на них. Ничтожные людишки. Каждый из них не стоит и вздоха вселенной. Смерть их или жизнь — пылинка. Но вместе, вместе они составляют суть мироздания — человечество. Че-ло-ве-че-ство. Ему надлежало выжить. Ты задумывался — зачем? Зачем мать-история всякий раз возвращает популяции этих жалких созданий на лоно вселенной? Потому ли, что они — суть сосуды для нечто большего, коему иначе не выжить в плотном мире! Не все, но лучшие, а лучшие — это всегда селекция. Отбор.
Ты хорош, очень хорош, мой мальчик. Но полон пустых эмоций. Отринь их. Убей в себе то, что делает тебя слабым… Мнимый долг, глупый стыд, пустые сомнения, привязанности ко всяким прочим людишкам… Эту самую любовь… что по сути лишь животный инстинкт и не более.
Вытрави все лишнее из души… выжги… Вытерпи это один раз, и тебе больше не будет больно. Никогда. У них не останется оружия против тебя. Ты станешь неуязвим.
Истинная свобода. Нет ничего прекраснее, чем победить в себе слабого звереныша и стать хозяином своей судьбы. Сосудом для высшего духа.
Тебе понравится. Воля твоя обратится мгновенным действием, мгновенное действие — легкой победой. Шагом к абсолютной власти сильной личности над ничтожествами!
Все женщины будут твоими, пред тобой распахнутся все двери, ты будешь писать стихи, которые останутся в памяти сотен поколений. Или что ты там еще хочешь. Любое! Ты получишь полную связь с космосом, станешь великим!
Хочешь стать великим?
Я знаю — хочешь! Я покажу тебе, каково это! Впусти меня! И я покажу…»
Голос умолк, чешуйчатый превратился в красную вспышку, понесся прямо на него, вошел глухим ударом ему в грудь, слился с ним, стал им…
Эрик почувствовал, как неизмеримо могучая сила устремилась по венам, словно поток весеннего сока по ветвям миллионолетних деревьев, чьи корневища вонзаются в землю до самого Подтемья…
Эта сила ударила в горло, плеснула в голову и в низ живота, разбудив в нем такую жажду жить, какую он, и без того жадный до жизни, еще никогда не испытывал…
Поднялось, заклокотало в членах жгучее желание бежать что есть мочи, неистово кричать, разбивать кулаками препятствия, яростно убивать врагов, страстно оплодотворять женщин… Жить… Жить! Он ощутил, что может все, что угодно, даже полететь, убить взглядом, заставить расти и распускаться цветы, заставить мужчин упасть на колени, а женщин задрать юбки. Он может заставить пивное сусло стать водой или кровью. Может все…
Реальность вокруг него стала четкой и ясной…
И он больше не был собой, он был… другим собой…
Прекрасная невеста перед ним больше не была знакомой, он не знал ее имени, он знал только одно — она предназначена ему в невесты, она его по праву, древнему праву первой ночи с лучшей из девственниц мира — богиней вечности… матерью всего сущего… И он причаститься ею, осветит ее и окропит…
Его руки уже сорвали бутафорскую личину, а потом и уродскую хламиду, его мужское достоинство стрелой арбалета обратилось в сторону ростового колеса с ритуальной жертвой…
Вокруг невесты вырос ореол белого света, чистота ее стала материальной, словно огромная снежная простынь полощется над чаном с пивом, в которое опущены ее босые, украшенные лентами и цветами ноги…
Рядом с ней замерли другие создания женского пола, целый хоровод, в одеждах, золотых и синих, длинные ленты их поясов взмываются от невесть откуда взявшегося ветра…
Всех их он тоже оплодотворит, каждой наложит на губы печать своей силы…
Он делает шаг на своих ходулях, уже готовый спрыгнуть с них, и спотыкается взглядом о пристальный взгляд кого-то в женском хороводе. Останавливается и берет это лицо в фокус, приближает к себе силою мысли, велит ему опустить с носа и губ ткань…
Он видит… Черные глаза без зрачков, типичный раскос для представителей расы того мира, который рухнул на его мир из ниоткуда и расколол все на до и после, который лишил его всего…
Глаза смотрят прямо ему в пылающее от осознания собственного могущества сердце… Взгляд приковывает, сознание трескается…
И в той части сознания, где хранится его память вспыхивает… весна… липа… полуобнаженная девушка, которая обнимает его, но при этом говорит «Нет»…
Из груди вырывается сноп красного света, Эрика откидывает назад… от чана, от Дамины, и Итты, чей взгляд вырвал его из власти чешуйчатого… пусть на миг…, но достаточно.
Ходулина поскальзывается на разлитом пиве, мир резко кренится на бок, затем его плечо и скула впечатываются в пол.
Он не чувствует боли, но видит…
Яркие вспышки красного, зеленого и белого света, мигающее зарево, в котором быстро мелькают обрывочные картинки… Чешуйчатый отец расправляет перепончатые крылья, взмывает под потолок амбара, из зеленого становится красным…
Лицо Колича склоняется и исчезает.
Птичьей стаей взмывают над толпой тарелки, кубки, объедки и лампы.
От этих ламп летит такое множество искр, что их фейерверк заполняет весь амбар.
Возгораются столы, пламя быстро поднимается по стенам…
В огненном этом шатре огромная лысая бабища с двумя острыми ножами-саблями вырастает позади Дамины, ножи вскидываются, делают сальто, в них отражается рыжее пламя, а в пламени — черные, без зрачков, иттиитские глаза Итты.
Глаза приближаются и приближаются, в них видно бурление океанских волн, россыпи звезд… черный космос, в котором ослепительно белая фигура Дамины раскидывает освободившиеся от веревок руки, по ее ногам течет кровь. Фигура замирает на миг и раненой птицей, камнем падает вниз…
Пивное сусло становится кровавым полотном, над поверхностью которого всплывает белое лицо Дамины — ее мертвые глаза смотрят мимо всего — вверх, к Небесью…
Эрик видит это лицо так близко, что может разглядеть каждую ресницу, каждую пору, каждую чёрточку на серой оболочке навсегда ослепших глаз… Видит бледные нецелованные губы, их припухлости и трещинки, видит изящную раковину уха, наполовину заполненную кровавым суслом…
Раздается взрыв…
Грохот разрывающей уши силы…
Кровь из чана забрызгивает прогоревшие стены амбара, те рушатся, пылающая крыша стремительно приближается, касается пола и… разлетается в щепки, погребает под собой всех…
Все, кто был в амбаре на момент явления Маланца горят заживо. Охвачены пламенем Тигиль, Эрл… Ларик, Дамас… И она… Итта… Он видит, как огонь пожирает ее голое синее тело, как быстро и жадно пламя разъедает ее плоть до костей.
«Глупый мальчишка! Слабак! Что ты натворил?!»
Чешуйчатый, теперь красный, с короной, напоминающий петушиный гребень, склоняет над ним свое бесстратсное лицо и тает в огне.
Эрику становится жарко, потом больно… нестерпимо больно…
Но прежде, чем все кончается, на Эрика падает книга — мореная инкунабула в человеческой коже.
Книга машет пустыми страницами, как крыльями. Эрик хватает ее, земля расступается, и он летит вниз, в Подтемье, летит, прижимая книгу к груди…
Летит долго…
Потом чья-то теплая рука останавливает это падение, обнимает его и тащит назад.
Он очнулся и понял — тягучим и теплым спасением была рука Итты, обвившая его за шею. Эта рука легко сняла с него наваждение из страхов и сомнений. Волшебным взмахом стерла с его мыслей все, что давило отравляло душу.
Эрик выдохнул, стер со лба холодный пот.
Было раннее-раннее утро. В открытую форточку лез туман, за окнами ничего не было видно — только серое сумрачное ничто…
Эрик лежал в прохладной палате, не шевелясь, и слушал, как от жилки на шее спящей на его груди Итты стучит в его плечо ее сердце: тук, тук, тук…
В полутьме он видел лишь сбившиеся пряди ее темных волос на своей груди да плавную белую линию обнимающей его руки. Он понял, что задыхается. Не от желания, нет. От нежности, внезапно наполнивший его до самого горла. Ему захотелось обнять ее крепко и никогда никогда не отпускать. Захотелось, чтобы это сердце всегда билось ему в плечо, а рука лежала на шее, чтобы это теплое дорогое ему существо женского пола, которое согрело и спасло его этой ночью, спасало бы его и дальше, и чтобы он тоже… был ей нужен… всегда…
Он осторожно пошевелился, чтобы ощутить кончиком носа ее волосы… Но она вздохнула, убрала руку и повернулась к нему спиной. Тогда он обнял ее сзади, так, чтобы она оказалась спрятанной в его теле, замер и лежал очень долго.
Ему хотелось пить и хотелось по нужде, ведь он не вставал с кровати уже восемнадцать часов… Но все это было где-то отдельно от того Эрика, в объятиях которого спала Итта…
Еще пять минут… или десять…
Он знал, что когда встанет, все кончится. И эта нежная тишина в душе сменится на грохот ненужных, чужих людей, растает тепло любимой девушки, и запах ее волос будет безжалостно украден утренним ветром.
Но пока он лежал, ему казалось, что внутри него светит солнце и прорастает трава, травинки приятно щекочут, а тихая почти неслышная музыка превращается в летний дождик, умывающий его душу до сверкающей белизны.
Он чувствовал себя по-настоящему живым. Счастливым. Как в детстве, когда летишь лугом. Ты босой, а луг мокрый от росы, вечерней росы, или утренней. Ты подскальзываешься и падаешь, едешь по скользкой траве, обдирая ноги, локти и зад. А потом лежишь и смотришь в небо. А там закат или восход. Неважно. И то и другое красиво. Ссадины начинают гореть огнем, спина намокла. Но тебе хорошо, так чертовски хорошо. Ты ощущаешь себя живым — из плоти, крови и сильного пульсирующего нечто в груди. И тогда ты впервые понимаешь: внутри тебя вовсе не сердце, а другое живое существо, что неистово просится на волю…молотит в ребра крохотными кулачками. Ты до изумления взволнован этим открытием, и после делаешь всё возможное, чтобы это плененное нечто билось и подпрыгивало в тебе как можно чаще. Словно эти удары в грудную клетку и есть смысл жизни. А все остальное — так, ерунда…
Все эти звания и чины, все эти блага и монеты, любовь женщин, уважение друзей — все ради того, чтобы вновь и вновь повторять прожитое в детстве первое ошеломляющее открытие — я живой.
А что потом часто бывает больно, ну так да, а как иначе? Это тоже понятно. «Если тебе не бывает больно — значит ты мертв». Фалерс ерунды не напишет…
Часы на башне тихонечко пробили семь раз.
Большие часы, до которых он, любитель крыш, так и не добрался. Не посмотрел с высоты на весь любимый Туон, на пейзажи Девании, закованные в кольцо осенних облаков. Все думал — успею еще. И вот время пришло.
Давай! Возьми себя в руки, оборотень и насильник. Ну! Эрик набрал побольше воздуха в легкие и высвободил свое плечо из-под головы Итты, приподнялся на локтях, осторожно сполз с кровати и подвинул девушку на свою подушку. Вытащил из-под матраса инкунабулу, сдернул с соседней кровати простынь, завернул книгу и сунул за пазуху. Затем он осушил графин с водой, столкал в себя вчерашнюю, принесенную Лорой кашу, и полез в окно. Мало ли кто его там в коридоре поджидает. Лучше не рисковать. А окна… окна всегда надежнее.
Он не знал, что едва ушел, сны Итты сделались тревожными и печальными. Он скользил голыми пятками по мокрой стене лазарета и тихо ругался, чтобы не стучать зубами. После теплой постели осенний туман пробирал до костей, а на Эрике была только пижама. Полосатая, сине-белая….
Утро было промозглое, Туон утопал в тумане. Эрик шел по улицам и больше не чувствовал себя дома. Он бился за этот свой дом с комендантом, бился за право быть свободным. И выиграл. А потом у него забрали свободу какие-то силы без имени и плоти. Забрали, не спросив. Честь и достоинство, уважение друзей… право открыто смотреть людям в глаза…
Он так и не решил, что делать, но знал, что унижаться не станет. Уйдет. Заберет меч и лютню, теплые вещи, может блокнот… Но сначала…
На крыше здания административного корпуса в основании башенки с часами была небольшая площадка и лестница, ведущая с чердака. По этой лестнице верно поднимался часовой мастер, имеющие ключи от всех четырех замков. Эрик подумал, что он вероятно первый студент, который увидел университетские часы так близко. Они оказались огромные, метра четыре в диаметре, а стрелки были длиннее Эриковых рук. Но самое любопытное, что на циферблате возле каждой цифры были изображены неизвестные рунические рисунки, которые издалека казались простыми закорючками. В одном Эрик распознал двух рыб, в другом — девицу, были рисунки, похожие на изображение весов, стрелы и краба. Другие же оказались совсем непонятными. Надо будет рассказать Эму, вдруг он знает — по привычке подумал Эрик и сразу понял, что нет, не расскажет. По понятным причинам, не стоит ему об этом знать.
Эрик поежился. Пока он лез, то согрелся, но теперь снова стал замерзать. Он потер предплечья, присел двадцать раз и уселся на деревянную балку, оставленную тут рабочими во время починки крыши, — ждать.
Туман лежал внизу, стелился слоями между домов, по улицам спящего еще университета, медленно шла по Главной лошадь с телегой молочника. В окнах столовой горел приглушенный свет. Там мадам Мил уже распоряжалась завтраком.
Жилые корпуса утопали в золоте осеннего парка, дальше чернело зеркало черного озера, и все прочее золотое и багряное стояло по колено в утреннем тумане, который впрочем быстро таял. А над миром, широко распахнутым пред взором Эрика, кольцом обнимали горизонт синие облака. Небесная горная гряда, не иначе, с высокими пиками и пологими склонами, за которыми пряталось, вот-вот появится заспанное Солнце.
«Вытрави все лишнее из души… выжги… Вытерпи это один раз, и тебе больше не будет больно». Эрик ухмыльнулся. Что они знают о сладкой боли? Да ничего!
(продолжение следует)
