Дышите глубже

Катер скорой помощи «Хирон» шёл без огней. Впереди пульсировало тело космического кита — пурпурное, с прожилками холодного белого. Каждые несколько секунд по его краю прокатывалась спорадическая волна.

Жаров сидел в кресле пилота. Зубочистка в его рту двигалась из угла в угол.

Аргамаков вёл пальцем по кривой на диагностическом экране.

— Она реагирует на двигатели.
— Всё реагирует на двигатели. Мы искажаем пространство-время.

Кит сжался в точке контакта с носом катера. Аргамаков отметил время в карте. В графе «Субъективное состояние» напечатал: «тревога».

На пульте, между навигационным блоком и переговорным устройством, стояла деревянная коробочка с латунной застёжкой. Аргамаков спросил, не отрываясь от экрана:
— Что это?

Жаров взял коробочку, щёлкнул застёжкой, открыл крышку. Внутри на тёмно-красном бархате лежали зубочистки. Штук восемь.

Аргамаков обернулся.
— Откуда?
— Земля. Настоящее дерево на многие световые годы вокруг.

Чем ближе, тем отчётливее. Кит занял весь экран — не картинка, а что-то живое, дышащее. Волокна вдоль края подрагивали в такт пульсации.

Аргамаков смотрел на датчики.

— Нужно снизить скорость.
— Нет.
— Вибрации двигателей её раздражают. Смотри на частоту — она растёт с каждым километром.
— Знаю. Он и так умирает. Каждая минута на счету.
— Если мы войдём на полной тяге, она нас не подпустит.

Жаров перекатил зубочистку в другой угол рта. Помолчал. Потом сбросил тягу до минимума.

Катер пошёл медленнее. Гул двигателей упал, почти растворился.

На датчиках частота пульсаций выравнивалась. Медленно, почти незаметно показатели шли на спад. Волокна вдоль края чуть расправились.

Жаров смотрел на экран.

До центра кита было несколько дней пути.

Внутри космический кит был другой. Не пурпурный — почти белый, с редкими прожилками глубокого синего. Живая туманность, размером с небольшую звёздную систему. Хрупкий организм, чьи болезни человечество научилось лечить лучше, чем изучило природу китов.

Волокна тянулись во все стороны, медленно пульсируя. Катер шёл сквозь них как игла сквозь ткань.

Аргамаков не выключал диагностику. Каждые несколько часов — новая запись в карте. Частота пульсаций, температура цвета волокон.

Жаров большую часть времени молчал. Ходил по отсекам. Читал что-то на планшете, не перелистывая страниц. Иногда дремал в кресле, притопывая. Зубочистка неизменно в углу рта.

На второй день волокна вдруг пришли в движение — медленное, концентрическое, как круги на воде. Катер качнуло. Потом ещё раз. Аргамаков потянулся к панели.

— Не трогай, — Жаров не поднял взгляда от планшета. — Само пройдёт.

Прошло.

Жаров убрал планшет. Посмотрел на волокна за иллюминатором.

— Последнее дело перед пенсией, — сказал он в никуда.

Аргамаков посмотрел на него. Жаров уже смотрел в другую сторону.

На третий день Жаров открыл коробочку. Достал зубочистку, сунул в угол рта. Закрыл крышку.

Аргамаков краем глаза видел: внутри было пусто.

В теле кита что-то было. Аргамаков гонял изображение по экрану, менял угол, приближал.

— Вот.

Жаров встал, подошёл. На экране — искорёженный металл, застрявший в складках газового волокна. Среди обломков угадывалась пластина. Золотая, с царапинами, но узнаваемая.

Жаров смотрел на находку. Аргамаков молчал.

На пластине ещё можно было различить гравировку — силуэты двух людей. Металл потемнел, край загнулся, но пластина была целой.

Жаров перекатил зубочистку из угла в угол.

— Летел сюда несколько столетий, — произнёс он наконец. — Добрался.

Он вернулся в кресло.

— Готовлю скальпель.
— Термоядерный выжжет всю область вместе с мусором. Нужен зонд.
— Три часа ювелирной работы. Он может не продержаться.
— Скальпель — это болевой шок на всю нервную систему.
— Мы теряли время на подлёте, — Жаров потянулся к панели. — Теперь работаем быстро.

Белый цветок жёсткого излучения беззвучно вспыхнул. Кит ответил мгновенно: волокна сжались, катер бросило вправо, потом влево. С полки слетел планшет. Импульс уже прекратился — но спазм не отпускал. Волокна продолжали медленно, равномерно сходиться. На датчиках после выключения защиты от электромагнитного излучения взлетела и поползла красная линия.

Аргамаков развернул расчёты, не говоря ни слова.

Жаров смотрел на цифры. Потом на экран с обломками. Потом снова на цифры.

— Сколько у нас времени?
— Если пойдёт с текущей скоростью — минут двадцать до критического давления на корпус.
— Готовь зонд. — Жаров уже поднялся. — Я в техотсек. Держу системы вручную, пока будешь работать.

Аргамаков кивнул, не отрываясь от экрана.

Жаров остановился в дверях.
— Не промахнись.

Дверь закрылась.

Катер вздрагивал. Равномерно, как дыхание чего-то очень большого и очень усталого. Аргамаков вёл зонд по волокну, придерживая джойстик двумя пальцами. Зонд шёл по узкому тоннелю синапса к нейронному узлу рядом с обломками.

Ещё немного.

Катер дёрнуло сильнее. Аргамаков не отпустил джойстик.

На экране вспыхнуло: БЛОКИРОВКА ПОРТА. Сигнал пропал. Зонд завис в миллиметре от цели.

Аргамаков перегрузил порт. Ещё раз. Ничего. Катер швыряло из стороны в сторону, что-то загремело в соседнем отсеке. Запустилась экстренная диагностика системы.

В техотсеке грохотало. Аварийное освещение било красным. Дублирующая панель оповещала о блокировке порта. Жаров держался за поручень одной рукой — катер дёргало каждые несколько секунд — и методично открывал щиток за щитком. Пальцы знали, где искать.

Нашёл быстро: язычок реле на распределительном щите заклинило от вибрации. Жаров потянулся к поясу. Ключ — толстый. Отвёртка — толще, чем нужно. Он примерил её к пазу, убрал обратно. Любой инструмент разворотит плату.

Катер тряхнуло. Где-то в глубине корпуса что-то лязгнуло.

Жаров выпрямился. Красный свет мигнул, на секунду стало темно.

Он достал зубочистку. Подержал между пальцами — секунду, не больше. Посмотрел на паз.

Вставил, надавил и поддел. Вспыхнула искра, запахло сандалом.

В рубке экран вспыхнул зелёным.

Аргамаков довёл зонд до контакта. Синапс заблокировался. Кит дрогнул — и начал медленно разжиматься. Волокна расправлялись, красная линия на датчиках ползла вниз. Катер выровнялся.

Аргамаков откинулся в кресле. За иллюминатором кит светился ровно, спокойно — пурпурный, с прожилками холодного белого.

«Хирон» лёг на обратный курс. Кит остался за кормой — всё меньше, всё тише.

Аргамаков вошёл в рубку. Жаров сидел в кресле пилота, смотрел на звёзды. Челюсть привычно двигалась — но рот был пуст.

Аргамаков положил на пульт обгоревшую зубочистку.

Жаров посмотрел на пульт. Потом на Аргамакова. Взял зубочистку, сунул в угол рта. Повернулся к звёздам.

«Хирон» шёл домой.