Смерть в костяной игле (часть 1)
Разбудили меня ни свет ни заря.
— Ваше высочество…
Я осторожно выглядываю из-под кровати. Укоренившаяся в последнее время привычка спать под кроватью, а не на пуховых перинах сверху, — досадные издержки носимого титула принца королевства Примума. Что поделать, детство ушло вместе с мягкой постелью и чувством безопасности. Хотя… Насчёт чувства безопасности я приукрасил. Его никогда и не было.
Призрачная тень маячит у двери — Дух, стерегущий мой сон, точнее, то, что ещё от сна оставалось за переломом ночи. У этого Духа нет лица, только тёмный провал под накинутым капюшоном. И лишь на левом плече балахона пластинка древнего, как сам Дух, янтаря, в котором вплавлен символ королевского рода — драконья лапа на человеческом черепе, что служит мне опознавательным знаком.
— Время вышло, — тихо шепчет оберегающий Дух.
Не знаю только, чем он может там шептать под капюшоном, но от этого шёпота у меня становится зябко внутри — самое то для быстрого расставания с остатками сна...
— Сегодня первая инициация, принц Хервиг.
Я вылезаю — осторожно, чтобы не задеть спрятанный под досками кинжал. Вряд ли стража поможет, если кто-то решит разбудить меня не шёпотом, а сталью: в нашем замке у всех равные права… И потому, одинаковые мотивы для убийства.
Протираю глаза. Зал для испытаний в Северной части родового Замка, и там всегда холодно, словно на кладбище. Как же это символично — видимо, решили не нарушать «добрых» семейных традиций.
— Можно хотя бы умыться? — бурчу вслух.
Дух нерешительно колеблется, и едва различимое колебание ночного марева в ответ:
— Воду я вам принёс, высочество. Она на столе.
Чашка воды с налётом инея действительно стоит на столе, и моя правая рука слегка дрожит, когда её беру. Где-то внутри всё ещё живёт пятилетний мальчик, который верит: если плотно закрыть глаза, страшное не случится. Но я глаза никогда не закрываю. И даже сплю с открытыми. Такая вот дурная привычка.
Сегодня — первая инициация. Сегодня всем нам вновь напомнят: быть принцем Примума — значит играть в игру, где твоя смерть — это всего лишь заветный приз для прочих претендентов.
Пока я сбрызгиваю лицо ледяной водой, Дух терпеливо ожидает у двери. Он был приставлен с того самого момента, как я впервые переступил порог церемониального входа Замка. И хотя что было до... помню очень расплывчато, но вот что случилось после... навсегда выжжено в памяти словно раскалённым железом.
Я тяну время, вытирая лицо после холода воды. Дух не торопит — терпение вообще, кажется, и есть его истинная природа.
— Позвольте вам помочь проснуться, высочество…
Он не касается меня, но по комнате проходит едва заметное дуновение холода, от которого остатки воды в чашке мгновенно замерзают, а на лице образуются мелкие льдинки. Я хмыкаю — вот помог, так помог. Ему не откажешь в некой иронии.
Ладно. Надеваю камзол, нашариваю за пазухой тонкую костяную иглу — её на всякий случай не видно даже духу-хранителю. К двери подхожу медленно, невольно проверяя, не изменился ли за ночь пол в Замке, и не проросла ли дверная ручка ядовитым лишайником. В этом Замке всегда существовало собственное представление о братских и сестринских шутках.
Коридоры кажутся пустынными, что сосем не так, и стража, надёжно скрытая от глаз, бдит за каждым здесь идущим. Каменные полы гулки, чтобы никто не мог пробраться неуслышанным. Узоры на гобеленах по стенам когда-то изображали семейное древо, но за давностью лет теперь больше напоминают клубок из смертельно опасных змей, шипящих среди ядовитых цветов. А если долго простоять рядом, то это шипение и аромат яда станут вполне осязаемы.
Мой страж величаво плывёт впереди, указывая дорогу едва заметными искорками.
За очередным поворотом кто-то уже ждёт. Это Монтри — один из братьев: золотоглазый, вечно иронично-насмешливый, но сейчас сжатый, как туго скрученная пружина арбалета. Присутствовать при инициации обязаны все, и Монтри готов к любым испытаниям.
— Доброе утро, Хервиг, — мурлычет он, будто причина раннего подъёма — не общий семейный кошмар, а спокойная прогулка в летнему саду.
— Не знал, что ты столь романтично воспримешь утро нашей казни, — в тон отвечаю я, чтобы не показать свою нервозность.
Со встречей двух братьев наши Духи исчезают — никто не может видеть охранителей принцев Примума. Такова воля Небес... Или Тартара... В общем, кому как нравится.
У следующего поворота — Гнат, сосредоточенный и хмурый, будто уже репетирует роль будущего короля, разрушающего Миры и повелевающего Вселенными.
— Построение через десять минут, — бросает он вместо приветствия.
— Принцы никогда не строятся — мы только развалим любую колонну, — шутит Монтри, и я понимаю, что и ему не по себе.
На древнем лестничном пролёте встречаем девушек. Бруни и Сентель спорят между собой — кажется, о цвете шнуровки походных камзолов: кто-то якобы ночью подменил им полочки у зеркал, заставив переодеваться практически вслепую. Даже здесь, даже перед инициацией, остаются вещи, важные только для настоящих принцесс.
В коридоре появляется Данга. Её лицо покрыто сетью тонких шрамов, каждый из которых — история о выживании в этих стенах. Она смотрит сквозь меня, будто просчитывает количество шагов до зала и до ближайшего выхода наружу.
Всё семейство, как пахучий букет из яда, льда и вечных обид, собирается перед железной дверью Северного зала.
Старый мрамор на пороге в зал треснут — и ни один мастер не в силах склеить свидетельство того, что реально отражает нашу призрачную связь друг с другом: кровь, ложь и как ни странно, воля самого Ворга Второго.
Я задерживаю дыхание вместе с остальными и впервые за много лет слышу робкую, почти детскую мысль: «Может быть, пройти последним не так уж и плохо…»
— И что вы копаетесь? — начинает возмущаться вечно недовольный Ардо.
Он и тяжеловес Фост с двумя нашими сёстрами — Аркой и Весли уже стоят возле железной двери в Северный зал.
— А куда торопиться? На тот свет, что ли? — усмехается Монтри.
— Можно подумать, путь туда лежит только через Север, — иронизирует в ответ Весли.
Я было собираюсь влить и свою долю сарказма в общий котёл, но семейную пикировку прерывает отчаянный скрип отворяемых дверей, и нас окутывает холод Северного зала.
Под этот стон железной двери тень-страж истаивает у плеча, растворяясь в полумраке коридора — не прощаясь и не обещая возвращения. А мне и не надо обещаний — я давно уже привык безусловно верить только в то, что можно пощупать и спрятать в потайной кармашек.
Невольно замедляем шаг, по очереди ступая в Северный зал, где каждый вдох словно чужая клятва верности: тяжёлый, холодный, горчит ядом будущих предательств.
Свод теряется во мраке вечной ночи, но его незримое давление ощущается каждым вошедшим. Стены затянуты ледяными узорами, а за гладью поверхности прозрачных плит скользят отражения многих свечей. Это в глубине теснятся непрошеные гости — все те, кто пытался выжить в этих испытаниях прежде, но остался лишь блёклым отблеском скоротечной памяти. Гранит пола расчерчен глубокими бороздами, кои, согласно легенд, оставлены тем самым Драконом, чья лапа сжимает череп на геральдическом гербе. Борозды сходятся в центре полутемноты, на Северном троне, на котором и восседает сам Всеотец — Ворг Второй, владыка Примума, властитель всех земель, раскинувшихся от горизонта до горизонта, вечно пребывающих между Небесами и Тартаром, и всех пограничных королевств. Старые предания (о чём ведают стены зала) утверждают, что Воргу покорны не только здешние тверди — но и трещины в реальности, проходы в Иные миры, где обитают духи и демоны, иные законы и собственная, холодная воля.
Северный Трон Примума кажется частью Всеотца: тысячелетний лёд пропитан силой и властью покорённых земель. И восседая на нём, Ворг сурово зрит на вошедших в зал. Его холодная воля Северного правителя оставила в памяти людей неисчислимые зимы, смертоносные войны и загадки безжалостных решений, обрушавшие сами Небеса на непокорные народы. Всеотец и Северный трон кажутся единым целым — камень словно пророс сквозь его руки и ноги, пронизанный венами и костями. Любой истинный ваятель, взглянув на это единство, нарисовал бы не короля, а божество или голема, возникшего посреди зала из вороха самых древних страхов.
В глазах Всеотца — стынь и леденящая пустота. А когда взгляд буквально низвергается мимо тебя, невольно стараешься спрятаться внутри себя, трепеща в надежде не быть замеченным и не стать первым.
Каждое движение скипетра в руке создаёт нестерпимый удар давящей тишины, взмах свободной длани порождает молнии и грозы во всех обитаемых мирах, а стоит Всеотцу грозно топнуть ногой, повсюду тверди рушатся в Тартар.
Мы стоим, выпрямившись, каждый избегает взгляда других, а тем более сидящего на троне. На мгновение кажется, что всё это фарс, и сейчас мы дружно проснёмся в кроватях прежними наивными детьми — но стынь Северного зала начисто вытягивает всю наивную веру во вселенское добро.
Ворг не говорит — он смотрит так, словно выбирает, кто первым ступит на путь. В этот миг все надежды оказаться невидимым рушатся, и остаётся только помнить: быть принцем Примума, значит никогда не знать наперёд, когда тебя вышвырнут во мрак за Тартаром — сегодня или завтра. Неизбежность... Остаётся только верить в свои силы и надеется на лучшее, то есть — на завтра.
Но пока Ворг, храня молчание, смотрит на каждого из нас глазами сущности, что не единожды была и во всех уголках нашего мира, и за пределами Небес да Тартара, и эти глаза зрили такое, что только одна мысль об этом может окрасить волосы в цвет зимней метели. За плечами Всеотца застыло марево, где возможно таится что-то иное, пока не подозреваемое нами, а на плече молча сидит огромный ворон. Говорят, это Дух-Охранитель, за многие века обретший такую силу, что теперь стал видим для всех без разбора. Но лучше бы его не видеть... Как и самого Северного Всеотца. Любви и Добра здесь не сыскать... Не та локация.
Ворг не делает лишних движений — его скипетр с черепом недвижен, только ворон на плече подрагивает перьями, точно ведёт невидимый отсчёт. Мне кажется, он время от времени моргает не глазами, а темнотой — и весь трон, и сам зал на мгновения проваливается во тьму, холодную и опасную.
Хочется сделать полшага назад, спрятаться за чьей-то спиной — но спины стоящих рядом ненадёжны как лёд весной на Змеином водопаде: каждый либо прикроет брату сердце, либо воткнёт узкое лезвие меж рёбер.
— Наследники Примума, — наконец, раздаётся тихий голос Всеотца.
И каждый вздрагивает от понимания — начинается...
Голос хотя и тих, как шуршание снежной позёмки, но мы мгновенно застываем, стараясь не морщиться от нестерпимой боли — это было бы проявлением неуважения ко Всеотцу. А чем заканчивается такое неуважение, можно легко наблюдать в мельтешении сотен отсветов свечей в ледяных стенах Северного зала.
Каждый из стоящих сейчас здесь или снующих в виде слабого отсвета в стене — напоминание о древних ошибках, проклятиях и тайных надеждах царского рода. И каждый, по великой тайне, считает себя единственным истинным наследником.
— Первый круг инициации, — тем временем вещает Ворг, — служит не доказательством, а только проверкой вашей воли. Не надейтесь ни на чью защиту — ни духов, ни кровных уз. Те, кто слаб, снизойдут телом в Тартар, а душой останутся навсегда в стенах Северного зала...
