Сборник рассказов "Нерассказанные Истории". Часть 5
Дом на Аптекарском
Санкт-Петербург…старинный, величественный город, раскинувшийся на берегах Невы и её протоков, поражающий своей красотой, архитектурой и великолепием всех…но не для таких как тринадцатилетний Георгий…для них – бедняков, рабочих, отчаянных жителей провинций, которые переехали в надежде найти светлое и прекрасное будущее в столице Российской Империи…Город был иным.
Нет, для таких как Георгий, Петербург был не прекрасной столицей империи, а бесконечной грязной водой, стекавшей с подков экипажей. Городом давящих строений, огромных мостовых и площадей. Городом вечной, щекочущей ноздри вонью помоев, канализаций, угольного дыма заводов, сырости и плесени, запахом ваксы, дешевой сивухи из ближайшего кабака и тяжелого духа махорки, которую курили рабочие.
В отличие от блистательного Невского, и других районов, где кипела парадная жизнь, игрались балы и представления в театрах, Георгий ютился под крышей одного из множества ночлежных домов в районе Большой Зелениной улицы, среди толп таких же как и он, простых и бедных людей, множества сирот и беспризорников, а так же местного криминала…
Он был одним из многих – одним из кучи босоногих беспризорников, которыми кишели бедные районы Петербурга. И как и все, был связан с темной стороной города святого Петра: предупреждая уличных торговок, а так же разных «важных» людей о приближение «канюков» - полицейских и городовых, которые изредка, но все же заглядывали в самые темные районы города…
Георгий пусть и не любил Петербург той любовью, которую зачастую высказывали обитатели более богатых районов, но принимал реальность такой, какой она была – мрачной, серой, окруженной молчаливой безразличностью богатых к бедным. И все же…для него, город имел и свою, прекрасную, особенную, внутреннюю красоту…
Проживая на чердаке небольшой, дешевой ночлежки у Кронверкского пролива, Георгий находил удовольствие в том, чтобы вечерними часами сидеть у окна, рассматривая раскинувшиеся на Аптекарском острове старинные, зачастую запущенные особняки. Их прошлые жители съехали после появления множества заводов, чьи высокие трубы, будто те самые самокрутки с махоркой, денно и нощно «дымили» в зачастую пасмурное питерское небо огромными клубами угольного дыма…
Парнишку привлекали таинственные и покинутые особняки, красивые, холодные – и абсолютно покинутые прошлыми хозяевами…не все конечно, но именно этот особняк, расположившийся напротив, на другой стороне водной преграды, привлекал своей монументальной величественностью, строгой симметрией, видимых с другого берега колоннами и скульптурами, расположившихся на заднем дворе - теперь уже частично разрушившихся…
Наблюдая за таким притягательным, мрачным и загадочным особняком, Георгий часто ловил себя на мысли осмотреть его. Он давно уже, почти как год, расспрашивал всех вокруг про тот загадочный дом, получая размытые слухи то о проклятии, то о лени новых хозяев. Парень не особо заморачивался вопросами о том, кому тот принадлежал – богачей и вельмож было много, но как они не интересовались беспризорниками, видя в них лишь что то незначительное и оскорбительное, так и сами мальчишки и девчонки, бегающие по темным переулкам, рынкам, и подобным «бедняцким» местам, так же не обращали внимания на богато одетых взрослых, пока те не пытались их поймать, или натравить на них «фараонов».
С каждым вечером, проведенным до исчезновения последних солнечных лучей, с каждым утром, каждым днем, когда ему выдавалось пройтись по набережной, таинственный особняк оставался неизменно мрачным и покинутым: круглый год, не смотря на сменяющиеся, как говорил Фрол, «дикрации» в виде белоснежных шапок снега, золотистой россыпи осенних листьев, расцветающих в саду яблонь, или яркого летнего солнца, особняк оставался неизменно тихим и мрачным, продолжая следить за своим преданным зрителем через темные, прямоугольные окна, в которых никогда не горел свет…
Под канун Нового Года, с каждым днем, улицы Петербурга все чаще засыпало серо-бурой, полувязкой снежной массой, в которую превращался под колесами карет и множественными ногами людей белый снег, улицы при этом окутывались предпраздничным, нарядным настроением, делящим город еще сильнее: из богатых домов лился свет и музыка, в воздухе начинал витать запах хвои и заранее заготавливаемых гусей и поросят, которых жарили и коптили впрок на большое застолье, более бедные семьи рабочих и мастеровых так же начинали подготовку, но уже для более семейного, бедняцкого праздника…
Для него же это означало лишь одно: выжить станет еще труднее. Толпы слоняющегося народа будут мешать ему высматривать непрошенных гостей на улицах, да и сами «коты казенные» явно собирались набрать себе червонцев в карманы перед праздничными столами…
-Еще и крыша то…прохудилась… - мальчишка поднял взгляд серых, окаймленных темными мешками глаз к щелям в скате, откуда уже четвертый день понемногу натекала вода, лишая его угла последнего подобия тепла и безопасности, которые он долго и кропотливо выстраивал. – А Ермолай и ухом ведь не поведет…на жалости одной ведь живу…да на языке вертлявом…
Хозяин бедняцкого дома – Ермолай, был мужиком серьезным, тучным, как праздничный гусь, и совмещал в себе абсолютно противоположные качества: был жаден, словно пацюк, за что его так и прозвали, но при этом вся Петербургская сторона знала что тот мог задарма приютить как пострадавшего батрака, так и беспризорника вроде Георгия…странный был все же этот человек – Ермолай, вроде и скалился что тот же волкодав, но внутри был добрым…пока дело не касалось денег.
Бывало, втаскивал в сени промокшего под ливнем пацанёнка или девчонку, ворча, и при этом всовывая в детские руки краюху хлеба: “Что б духа твоего с утра тут не было, сволочьёнок, понял?”. Да и отвешивал частенько подзатыльники разгуливающей на улице детворе, когда та забывала обо всех рамках «приличьности» или пыталась сунуть руки между колесных спиц телег и карет.
Так что просить что-то у Пацюка было делом, пусть и не гиблым, но уж очень похожим на переливание из пустого в порожнее.
Взгляд Григория прошелся по всей крыше над головой, плавно перетекая к тому самому окну, которое, пожалуй, единственное не было покрыто вековым слоем пыли, и через который он вновь обратил внимание на стоящий на другом берегу особняк…на нем снежная шапка лежала ровно, без борозд и проталин, как над бедняцким домом Ермолая.
-А ведь, барский особняк то…крепко стоит…даже от крыши черепицы не снесло…
Кронверкский пролив уже как месяц сковало льдом, так что осторожный переход по льду для легкого пацаненка не вызвал больших затруднений, разве что Георгий постоянно вздрагивал, когда под ногами лед начинал тихо скрипеть и потрескивать – сразу просыпались воспоминания, как он на этом же проливе однажды провалился под лед, когда пробовал подтянуть сеть с проруби-майны, и тихо украсть пару попавшихся рыбин. Тогда тяжелая сеть утянула его в прорубь, и тогда парнишка еле выполз обратно на лед, промерзнув, и на следующий день заболев, от чего провалялся на чердаке больше двух недель…и там бы и издох, если бы не Ермолай, с какого то перепугу, выходивший мальчугана, а затем бранился на него еще пару недель за бестолковость и дурость.
Так что в этот раз, Георгий чуть ли не полз на брюхе по льду, и когда, наконец, добравшись до берега, он нащупал под ногами твердую, занесенную снегом гранитную ступень, громко выдохнул, унимая бешено бьющееся в груди сердце…но не выдержал, и расхохотался, довольно хватаясь за живот, после чего повернулся к ледяной кромке, и вытянув руку, показал скованному проливу кукиш.
— Это тебе за прошлую зиму! И обратно я перейду, не обмочась, понял!
Довольный своей маленькой победой, словно преодолел не реку, а несколько сотен тысяч верст, словно тот пацаненок-рыбак из Москвы, который прошел за знаниями, и о котором глаголили лавочники и работяги. Мальчишка осмотрелся: берег Аптекарского острова, по сравнению с его антиподом, был укрыт ровным слоем белого снега, где лишь в незначительной части набережной он был размыт каретами, или слегка сметен метлами дворников…
Чуть постояв, отдыхая после перехода, парнишка поежился от резкого порыва холодного ветра, поплотнее закутываясь в попону, которую он уже давно, года два назад украл у заснувшего ямщика, после чего проделал в нем дырку для головы, и одевал на себя, словно пончо, после обматывая торс висящими спереди и сзади длинными концами войлочной попоны, пропахшей лошадиным потом, и несмотря на её тяжесть и колючую грубость валяной шерсти, прекрасно греющей и спасающей от пронизывающего до костей мороза.
Высоко поднимая замотанные в портянки и валенки ноги, мальчишка с трудом пробираясь по занесенной снегом дороге, он добрался до тяжелых, кованных ворот особняка, чья черная решетка была украшена двумя, симметричными накладными украшениями в виде гладкой, безликой маски, обрамленной расходящимся вокруг волнообразными лучами, напоминающими языки пламени…но скорее щупальца…
При взгляде на эти своеобразные «львиные головы», Георгий с любопытством провел по ледяному металлу рукой, тут же отдергивая её обратно под попону от болезненно-ледяной поверхности, поражаясь причудам бывшего хозяина дома, ведь на воротах особняка напротив накладные фигуры изображали диковинного зверя – льва. Беспризорник частенько слышал о этих заморских животных, да и на плакатах цирка-шапито, что тогда раскинул громадный, цветастый шатер на Фонтанке, они были изображены рядом с лошадьми.
Вынув из под попоны чуть подмерзшие руки, тот сложил их лодочкой, и несколько минут отогревал их теплым дыханием, после чего плечом толкнул правую створку ворот, а после и вовсе привалился к ней, пыхтя от напряжения, пытаясь сдвинуть тяжелую створку, ибо сами ворота не были закрыты на цепь или замок…резко остановившись, тот перевел сбитое дыхание, после чего через попону схватился за кованую решетку, и потянул на себя, используя весь вес небольшого тела.
Тяжелая створка, с неохотой, негромким скрипом и хрустом ломаемой на петлях наледи чуть приоткрылась, позволяя мальчишке протиснуться внутрь. Что Георгий и поспешил сделать, торопливо оглянувшись на створку…которая так и замерла в приоткрытом состояние.
Повернув голову обратно, беспризорник обратил внимание на парадный вход приземистого, красивого и монументального здания, а так же ,небольшую аллею перед ним: по бокам от неширокой, заваленной снегом дорожки высились кривоватые, дикие яблони, среди которых росли буйные поросли ныне лишенных листвы кустов, которые плотно обступали и множество статуй, в основном разрушенных временем, и лишь некоторые из них, могли похвастаться лишь незначительными «травмами», по типу отломавшейся конечности, головы, торса. Изображали они в основном красивых, полураздетых девушек и мужчин, напротив одной из статуй паренек даже остановился, рассматривая каменную девушку, внешний вид которой, пожалуй был бы моветоном в среди «вашблароодий», но для Геогргия пожалуй больше напоминал девушек из публичных домов, которые были столь же раздеты, ожидая новых клиентов.
В очередной раз поежившись, и поправив жесткую одежду, тот продолжил свой путь, загребая снег, пока наконец не прошел мимо выступающих чуть вперед, покрытых выщерблинами, колонн, поддерживающих массивную, треугольную крышу, на которой угадывался барельеф держащей копье девушки на колеснице…правда вот, запряженные в неё животные уж точно не напоминали лошадей, почему то вызывая в голове Григория видение странных существ…они были похожи на помесь человека и лягушки, но голова при этом скорее была рыбья, даже щучья, с выпученными глазами. По бокам шеи виднелись жабры, а длинные руки, с перепончатыми ладонями заканчивались длинными, острыми когтями…
Вздрогнув, мальчик тут же сильно похлопал себя по щекам, отгоняя странные видения, решая, что слишком долго стоял на морозе, после чего устремился к приоткрытым парадным дверям, ныряя в темное нутро дома, плотно закрывая за собой дверь…
Воздух внутри дома был значительно теплее, что позволило Георгию быстро растереть лицо и ладони, после чего тот даже повеселел, с любопытством, и азартом оглядывая старый, запыленный парадный зал с массивной лестницей, уходящей на второй этаж, а так же видневшимися за ней двумя дверьми, одна из которых была распахнута настежь, а вторая и вовсе, лежала на полу, вырвав из дверного косяка петли…за одной из дверей виднелся просторный и длинный зал с широким, явно обеденным столом, за второй же явно был виден котел над печью, столы, а так же куча кухонной утвари, часть из которой он видел на кухне Ермолаевского дома…
В полутемном парадном зале, освещаемом лишь проникающим из соседних дверей света, он не мог разобрать конкретных деталей, от чего полутьма стала приобретать жутковатый подтекст, постоянно создавая ощущение, будто нечто шевелиться во тьме, на периферии зрения, от чего он то и дело вздрагивал и крутил головой.
-Так…Егоръка…успокойся, это просто старый дом, а все эти байки про призраков – тьфу, сор для девчонок…зато зырь, сколько тут старого добра то оставлено-с…интересно, сколько Антип-барахольщик за него даст-то…и насколько обдерет?
Негромко посмеявшись, а после прислушавшись к звенящей тишине, изредка прерываемой завыванием порывов ветра снаружи, тот наконец оторвал приросшие к полу ноги, и направился к комнате со столом, на котором виднелся старый подсвечник…
Зайдя в длинный зал, посреди которого стоял покрытый вековой пылью стол в компании двадцати обшитых красной тканью стульев, покоящихся на резных ножках, и с таким же резным каркасом из потемневшего дерева. На столе, застеленном старой, полуистлевшей, от чего превратившейся в полную рвань скатертью стояли семь тяжелых, резных подсвечника, напоминавших по цвету потемневшее серебро…
Стены столового зала, помимо больших, прямоугольных окон, закрытых резной рамой с стеклянными панельками-вставками, были украшены рядом картин, на которых были изображены похожие мужчины, женщины, старики и девушки с парнями…которых особенно объединяли русые волосы, и пронзительные, темные глаза, колеблющиеся от темно-карих, до прямо таки черных, еле отличающихся от цвета зрачка.
Помимо этого, в углах комнаты притаились четыре красивых статуи, изображающих двух девушек и двух парней, каждый из которых держал в руке корзинку, наполненную или фруктами, или же дичью…при виде довольно правдоподобных яблок живот мальчишки издал жалобную трель, после чего вызвал острый спазм, заставивший того болезненно зашипеть, и согнуться, держась руками за живот…торопливо засунув одну из рук под попону, тот достал из мешочка припасенную краюху хлеба, и оторвав заскорузлый кусок, торопливо засунул в рот, начиная жадно рассасывать твердую, подсохшую хлебную корку.
Быстро развернувшись, тот тут же покинул обеденный зал, проигнорировав оставшуюся там закрытую дверь – есть и так хотелось дико, а обеденный стол с статуями, в руках которых словно лежали реальные продукты, становились пыткой, да и что могло быть связано с столовой? Только кухня, а что можно было там найти? Георгий сомневался, что там будет что-то на подобии погреба, где окажутся чудом уцелевшие и не испортившиеся продукты по типу заквашенных бочонков, или и вовсе – варенье, а возможно и тушеное мясо в глиняном горшке, залитое сальной и восковой пробкой…
От этих мыслей желудок вновь недовольно забурчал, так что паренек усилием заставил себя переключиться на что-то другое…а именно на подсвечник, который он все-таки стащил из той комнаты, и теперь сжимал тяжелый, выполненный в массивно-геометрическом стиле подсвечник, от чего закругленные грани фигур неудобно впивались в отогревшуюся кожу ладоней.
Вздохнув, Георгий переложил неудобный подсвечник из руки в руку, после чего обошел лестницу, и заглянул в другую комнату, осматривая интерьер обычной кухни, которая и была через дверь связанна со столовой. Оставив её, парнишка поднялся по пыльной, но все равно величественной парадной лестнице, поручни которой были знатно истерты руками множества посетителей, или же поколениями хозяев дома и их слуг. Венчал лестницу висящий на стене, в старинной, позолоченной раме, потемневший от времени портрет, изображающий худого, неестественно вытянутого, почти хрупкого телосложения мужчину, одетого в строгий, темный костюм неизвестного, странного покроя, которого сам беспризорник не видел на улицах Петербурга ни разу, и который, словно висел на мужчине словно на кукле, а не сидел по фигуре…
Лицо на картине было бледным и слегка вытянутым, с резко очерченными скулами, на которые ложились глубокие тени…Но больше всего притягивали взгляд его глаза, так непохожие на глаза тех портретов, что висели в обеденном зале – большие, светлые, невероятно печальные…и таинственные, словно за занавесом печали таилось что то…невероятное. Они были широко раскрыты, словно в немом удивление перед чем-то невидимым для зрителя ,от чего Григорий даже резко повернулся, следуя за взглядом незнакомца…который смотрел на закрытые парадные двери…глаза мужчины на портрете оттеняли глубокие тени, и крупные мешки под глазами, словно он не спал несколько суток, прежде чем встал перед художником…
Его тонкие, бледные кисти рук, были изящно сложены на коленях. Пальцы – невероятно длинные, сухие, и словно…подвижные, будто только что отпустили перо, или замерли в предвкушение, прежде чем схватить его вновь…почему то именно ассоциация с пером приходила на ум первее…или это все вина художника, изобразившего на пальцах неизвестного несколько темных пятен от чернил?
Весь облик мужчины, сидящего на фоне книжных полок, дышал некой отстраненностью аристократа и ученого, которого только-только оторвали от некоего дела, и душой он все еще пребывал там…в недоступном для других…мире?
От взгляда на картину, у беспризорника перехватило дыхание, а сердце тут же пустилось в пляс, гулко отбивая ритм в висках…пробежавшие по коже мурашки заставили того съёжиться, сконфуженно отводя взгляд в сторону, он словно попался на глаза барину, после того как залез в его сад, и успел набить за шиворот изрядную кучу яблок…
-Не смотри на меня…барин…лучше-с поблагодарил, ваше-с благородие…- он вздохнул, продолжая ощущать, насколько ему не уютно перед этой картиной, и насколько он чувствует себя глупым, разговаривая с ней. -…я, наверное, первый гость тут за стоко лет…а вы встречаете…как вора…и это-сь…я подвечник взял то, чтоб коль нужда будет, подсветить себе…да, так вот.
Григорий тут же, чуть ли не бегом поднялся выше, на второй этаж, тут же забегая в комнату, и проскакивая её, останавливаясь только в следующей, переводя вновь сбившееся дыхание…
-Ну и жуткий же тут…барин. Одет не по-нашенски, да и взгляд у него…будто видит он нечисть всякую… - быстро перекрестившись, как батька учил, пока не помер, он уже осмысленно поднял взгляд, с трепетом уставившись на знакомую обстановку: именно в этой библиотеке и написал тот художник свою картину с хозяином…вон, перед этими двумя шкафами с книгами тот и сидел.
Оглядевшись, тот хихикнул. Ну и наморочил же он себе голову – испугался рисованного барина.
Поставив тяжелый подсвечник на стол, он обошел комнату, рассматривая однообразные шкафы, составленные в непонятном порядке, от чего он даже вначале заблудился, и даже стал вновь паниковать, но тут же повернув, вышел прямо к столу, на котором стоял подсвечник…
Внимание привлекла незаметная на первый взгляд деталь: на картине книжные шкафы за спиной мужчины были наполнены, а сейчас же, одна книга куда-то исчезла.
Хмыкнув, пацаненок стал вновь рыскать между стеллажей…и вскоре зацепился ногой за валявшуюся на полу книгу. Подняв её, тот отряхнул с тяжелой, грубой обложки пыль, и с любопытством уставился на изображенное на ней лицо: на грубой, потрескавшейся коже было изображен полустертый портрет джентльмена…правая сторона которого была ухожена, с аккуратной бородкой и усами, правая же часть…выглядела болезненной, озлобленной, застывшей со звериным оскалом, обнажающей кривые, словно у старого моряка, зубы.
Открыв книгу, тот с удивлением уставился на…незнакомые буквы. Пусть текст был написан явно на русском, ибо все же матушка, пока не зачахла от грудной проказы, научила сына читать некоторые слова, и разбирать буквы, но все же…на листах книги, Григорий видел только бессмысленный набор букв…и лишь в конце книги, уже на обложке, аккуратным подчерком было выведено: В каждом из нас сидят два человека: один бодрствует в темноте, другой – при свете…
Вернувшись к полке, мальчик привстал на цыпочки, и просунув книгу в свободное место, отошел, вновь взяв подсвечник, и кинув печальный взгляд на недосягаемую люстру, богато украшенную стеклянными леденцами, которые позволяли свечкам освещать комнату ярче, как говорил один из богатых господ, когда он тех подслушивал. Да и поговаривали, что в барских домах леденцы эти не стеклянные, а из чистого хрусталя…а он дорогой.
Осмотревшись еще раз, тот поправил свою одежду, после чего направился дальше, переходя в следующее помещение, оказавшееся просторной спальней хозяев, пребывающей все в том же богатом запустение…дверь в неё была прикрыта, и поддалась с громким скрипом, заставив юного исследователя вздрогнуть, однако любопытство взяло свое, и тот все же просочился в полутемную комнату…Воздух тут был не затхлый, пахнувший древностью или пылью как в других комнатах…а сладковато-приторный, густой, словно в одной комнате надолго забыли цветы, а так же изрядное время вымачивали кожу.
Пронзившие мрак лучи лунного света заставили того встрепенуться, и с удивлением посмотреть на окно, за которым царила ясная ночь…но ведь он точно пришел сюда в середине дня…неужели он провел внизу целые часы? Но Георгий был точно уверен что не мог так долго бродить пусть и по большому, но все же особняку…
Встряхнув головой, тот понял что действительно устал, и ноги уже стали дрожать от столь долгой нагрузки, от чего тот слегка пошатнулся, а лучи лунного света выхватили из полумрака огромную кровать под полупрозрачным балдахином, застеленную темным бельем, которое на ощупь было бархатным…и словно практически новым…но вот в отдернутом углу была видна пожелтевшая простыня, которая была примята так, словно кто то недавно сидел, а после решил встать и уйти, от чего Григорий невольно отшатнулся, и тут же закрутил головой, ожидая увидеть в полумраке силуэт потревоженного хозяина, или услышать скрип дверей…
Его взгляд скользнул дальше – к туалетному столику, над которым расположилось огромное, овальное зеркало, напоминающее огромные стеклянные витрины на Невском…Подойдя ближе, тот заглянул в него, смотря на свое собственное отражение – осунувшееся, слегка бледное и худощавое лицо, всклокоченные русые волосы, торчащие хаотичными пучками во все стороны, и горящие любопытством ярко голубые глаза, которые словно что то подсвечивало изнутри…И все это в позолоченной, резной рамке, которая словно обвивала зеркальную гладь, изображая множество омерзительных существ, которые, казалось, тянули свои руки, конечности, щупальца к зрителю…
Промелькнувшее в этот момент где-то сбоку движение заставило того резко оглянуться вокруг, не заметив, как на мгновение, его отражение изменилось, словно слившись воедино с одним из многочисленных портретов внизу…
Сделав шаг к центру комнаты, тот перевел свой взгляд на стоящий рядом с кроватью стул, на котором висел старинный халат, изрядно изъеденный молью, потускневший и состарившийся. Это успокоило его…сделав шаг в сторону шкафа, тот осторожно обогнул стул, и открыв платяной шкаф, уставился на множество старинных мужских и женских платьев, которые были в том же состояние, что и халат.
Тяжело вздохнув, он уже собирался было закрыть платяной шкаф, как тут его взгляд выхватил на дне шкафа мимолетный проблеск. Наклонившись, тот поднял золотую запонку в виде свернувшегося щупальца, и довольно хмыкнув, сунул её в мешочек, после чего вернулся к дамскому столику, и начав поочередно открывать множество ящичков, вскоре обнаружил резную бело-бежевую шкатулку, в которой оказался набор женских драгоценностей, и которая незамедлительно отправилась в заплечный мешок.
Повеселевший от богатой добычи паренек, направился к закрытой двери…тут же замерев перед ней…
Он стоял перед дверью…обычной, деревянной дверью, от которой ощутимо тянуло холодом…но не тем, уличным, будто кто-то там забыл закрыть окно…а иным…каким-то чуждым и странным…но неопасным. По коже тут же проскочил табун мурашек, сердце стало отбивать сумасшедший ритм, который отдавался в висках, где застыла оглушающая тишина…через которую, словно изнутри него самого, был слышен тихий скрип пера, будто не кто то вне мягко вел острие по бумаге…а писал прямо внутри его черепа, на его костях, пробиваясь сквозь навалившуюся, оглушающую тишину…
«Уходи…- шептало ему что-то древнее, словно пробудившийся инстинкт – Уходи…пока не остался…»
Но вновь проснувшееся любопытство, да и природное упрямство не захотели подчиниться глупому страху: если бы дом действительно был бы столь опасным…почему же ничего до сих пор не произошло? Да у него найдется много объяснений каждой «странности» этого дома. Так что с чего бы ему «сдрейфить» в конце? Зато будет что рассказать остальным, может даже заинтересует Софью, дочку трактирщика…а ведь она «гарная дивчина», как любили говорить другие босяки, да и самому Георгию она была интересна…так что надо было закончить исследование «проклятого особняка», и потом рассказывать страшилки во дворе, где та живет, авось и выйдет, да послушает его сказ.
Улыбнувшись своим мыслям, тот сделал глубокий вдох, и словно нырнув в ледяную прорубь, толкнул легко поддавшуюся дверь дрогнувшей в конце рукой…тут же с сдавленным писком бросаясь в сторону, прячась за косяком двери…
Прижавшись спиной к старым, цветочным обоям, которые тут же порвались от давления, обнажая грубую, желто-белую и рыхлую штукатурку. Сердце набатом стучало в груди, дыхание сбивалось, то ускоряясь, то вновь пытаясь вернуться к медленному, спокойному ритму, озноб медленно и неумолимо, словно мороз, расползалась под кожей, заставляя зубы непроизвольно стучать друг об друга…
С трудом разжав побледневшие, сжатые в кулаки руки, тот осторожно выглянул из за дверного косяка, окидывая быстрым взглядом довольно просторное помещение, с удивительно высокими потолками…и словно застывшее во времени…густой, спертый воздух помещения пах старой бумагой, воском, кожей, а так же едва уловимой ноткой табака и ладана, которым обычно пахло в церквях…
Высокие, до потолка, книжные шкафы из темного дерева, были гораздо массивнее библиотечных, и полностью закрывали собой всю южную стену кабинета, были заставлены плотными рядами книг, видимые корешки которых, несмотря на старость, сохранили свои цвета практически идеально: темно-коричневые, бордовые, черные, зеленоватые, с пусть и истершимся, но все еще читаемым золотым тиснением на них…порой, среди ровных рядов книг, словно среди стада овец, теснились толстые, массивные фолианты в грубых, кожаных обложках с тяжелыми, медными или бронзовыми укреплениями по углам, такие «толстячки» в основном стояли на полках правого шкафа, около которого стояла тяжелая библиотечная лестница на небольших колесиках…
Напротив шкафов, у другой стены расположился камин из черного, с белыми прожилками мрамора, рядом с которым было глубокое, кожаное кресло, к которому словно прижимался небольшой, круглый столик, на котором покоился хрустальный графин и стопка, внутри которых, на самом дне, были заметны темно-рубиновые пятна давно засохшего и испарившегося содержимого. На полке камина расположились старинные часы, чей циферблат был на удивление – сломан, обнажая искореженный точный механизм за ним, по бокам от часов стояли точно такие же подсвечники, что и тот, который мальчишка до сих пор сжимал в руке…
На восточной стене, напротив двери, в которую и заглядывал Георгий, расположилось огромное окно, через которое, лунный или солнечный свет целиком освещал все помещение, лишая то необходимости в лишнем освещение, по бокам от окна расположились витрины, закрытые потускневшим, пыльным стеклом, за которым можно было разобрать только размытые, темные силуэты не то книг, не то каких то других, размытых, но завораживающих предметов…
Но не это заставило мальчишку чуть не поседеть от страха…главной деталью был массивный стол из темного, лакированного дерева, за которым стоял простой, но такой же массивный стул…на котором молча восседала склонившаяся над столом мужская фигура с зажатым в тонких, белых пальцах пером, которое с еле различимым скрипом плавно порхала над лежащей на столе бумагой…молчаливая, безразличная фигура, которая никак не отреагировала на вторженца, продолжая все так же что то творить, на лежащих перед ней листах бумаги.
Взгляд Георгия замер на склонившейся, безмолвной фигуре, которая продолжала неспешно водить пером над листами…и в этот момент луч лунного света наконец упал точно на стол и неизвестного…словно проходя насквозь через последнего, от чего волосы на голове паренька мгновенно встали дыбом: загадочная фигура не реагировала на него…потому что была призраком. Неупокоиным мертвецом из сказок, которые обязаны были бесцельно бродить по белому свету, пугая живых своим жутком внешним видом…однако, этот призрак…был другим. Он явно не собирался нападать на него, не гремел цепями, не пытался напугать злым словом…а лишь был.
Любопытство на мгновение взяло вверх, и лишь когда Георгий понял, что уже сделал шаг в комнату…испарилось. Он замер, затаил дыхание, боясь даже дышать, и лишь вслушиваясь в звук скрипящего пера, да вглядывался в неподвижный силуэт призрачного писателя…Аккуратный шаг назад. Затем еще один, как рассказывал один старик на Сенной, правда тот говорил, что делать, если встретил в лесу волка или медведя…но почему то, мальчишке казалось, что сейчас нужно действовать именно так – медленно и осторожно…
Дальнейший путь своего отступления он не запомнил, опомнившись только тогда, когда за спиной с тихим скрипом закрылся чердачный люк, отрезая его от остального мира в его небольшом, уже отсыревшем, но все же родном углу.
Георгий забился в угол, сжавшись и обняв колени руками, сел так, чтобы даже краем глаза не видеть того самого, широкого окна, около которого так любил сидеть, рассматривая в лучах угасающего или поднимающегося светила старинный особняк.
Он не заметил, как уснул, сон был слегка тревожным, но незапоминающимся, да и по утро мальчуган был бодрым, а произошедшее с ним казалось лишь плодом воображения. Лишь по утру, когда тот проморгался, окончательно сгоняя пелену сна, его взгляд тут же упал на все так же сжимаемый в руке массивный подсвечник, который он так и не выпустил из рук…да и в мешке под попоной явно упиралось в тело что-то прямоугольное.
-Даже если барин, то и призрак…, то-с он то, никак не дернулся, не обратил внимания на меня…и вправду, настоящий барин…только мертвый…даже интересно, чего он там пишет-то…бумага поди уже и рассыпалась в пепел, а он все пишет…странный барин.
Негромкое размышление вслух окончательно развеяло ночные сомнения, от чего даже казались смешными. Ну и напугал же баринский дом его – то портреты жуткие, то темнота живая, а потом и вовсе мертвый барин, а может и не барин, а архивариус, как любит говорить Пацюк, бачит, что слово то – ученое. Значит человека, что за книгами ухаживает, и следит что бы у них порядок был, установленный.
Небольшой монолог, недолгое осмысливание, и Егорка воспрял духом.
-И чего бояться…не девчонка же я что бы мамке под юбку прятаться. Да и барин то…одинокий поди, незнамо сколько годков то, сидит, калякает своим пером.
Торопливо размявшись, Егор спустился вниз, во двор, где уже начинали пробуждаться другие жильцы, направляясь то к колодцу, то к отхожему месту. Он и сам быстренько проскочил к колодцу, уклонившись от пары сонных тумаков, и ополоснув лицо, и выпив воды, тут же убежал на улицу, направляясь в сторону небольших торгашек, сидящих вдоль домов, и пытающихся продать что то, что лежало перед ними на расстеленных коврах и простынях.
Перехватив у пары знакомых теток старые краюхи, отдав им взамен пару стареньких копеек, тот вновь направился в сторону Аптекарского…лед уже не пугал, а даже слегка раздражал своим наличием…но до моста идти было долго, да и «будочники» там сидели исправно, смотря кто куда, и зачем ходит-бродит.
Добравшись до знакомых ворот, тот по вчерашним следам прошелся до приоткрытой двери дома, так же проникнув внутрь, сразу же направляясь наверх, не поднимая взгляда на нарисованного жуткого мужчину.
Дойдя до все так же открытого кабинета, тот замер на пороге, смотря на нисколько не изменившегося призрака, который все так же продолжал скрипеть призрачным пером об бумагу.
Вдохнув, тот вспомнил, как на озиму пару раз нырял в проруби, которые прорубали тогда специально для окунания честного люда…тогда еще Ермолай напился, и от него за версту несло как от бражной бочки…он то тогда и потащил его окунаться, говоря что нечего крещеным пропускать это…вот и тогда, он наверное, минут пять стоял перед прорубью голышом, трясясь от холода и страха, все никак не решаясь окунутся в холодную воду…закончилось все тем что Ермолай схватил его за шкирку и окунул сам…ой визга то было. От воспоминаний Георгий даже покраснел со стыда…визжал он тогда и впрямь как девчонка, которой в толпе юбку задрали.
Недовольно сжав руки, тот сделал пару торопливых шагов внутрь, зажмурив глаза и сжавшись, готовясь в случае чего тут же кинуться на утек…но ничего не произошло. Перо продолжало мерно скрипеть, нарушая мертвую тишину, да солнечный луч, будто недовольный поведением беспризорника, скользнул ему по закрытым векам. Прикрыв ладошкой глаза, тот открыл их, смотря на стоящий в паре шагов массивный стол, и безмолвного писателя, что продолжал шевелить пером над призрачными страницами, что лежали поверх обычных, пожелтевших от времени.
Звездный шарик, который пару раз видел за витринами на Невском, был, как и все остальное в доме – массивным, с острыми, геометрическими гранями и легкой резьбой. Сам шарик был темно-синим, с множеством белых точек, изображающих звезды, между некоторыми из которых были нарисованы белые полоски, которые соединяли некоторые из них…Георгий даже узнал «Ковш», от чего довольно улыбнулся, вспоминая как показывал детям это созвездие на небе, собравшись под ночным небом во дворе бедняцкого дома.
Пара массивных подсвечников, на которых даже остались оплывшие огарки, воск которых наплыл на бронзу причудливыми каплями и бугорками. Были один в один, как и тот, что держал в руке паренек…При взгляде на них, он ойкнул, после чего поставил его на стол.
— Это…барин, не серчай…вернул я вот подвечник…как и обещал тому, рисованному барину внизу…
Тяжелая серебряная чернильница с фигурной крышкой, покрытая затейливыми узорами, недовольно звякнула, когда новый элемент поднял облако пыли со стола, заставив паренька несколько раз громко чихнуть, и протереть заслезившиеся глаза. Отвернувшись от стола, тот наконец-таки избавился от неприятного жжения, и открыв глаза, несколько раз проморгавшись, что бы разогнать нагнавшуюся муть, то замер, удивленно рассматривая широкую доску, на которую было приколото много различных листков: какие то записки с пометками и перечеркнутыми абзацами, старинные карты с нанесенными на них маршрутами, зарисовки странных, а порой и жутких существ, архитектурных деталей, пейзажей мест и астрономических схем…все это было непонятно и странно, записки и подписи к рисункам, так же как и в книге, хоть и были написаны знакомыми буквами, но никак не хотели сложиться в знакомые слова, так и оставаясь какой то околесицей…в отличие от старых, пожелтевших вырезок из газет, в которых велась речь о различных странных происшествиях в городе и самой России-матушке…
-Что ж ты чиркал то, барин…ничего не понять…не для людей писал, что ли?
Любопытный взгляд детских глаз вернулся к молчаливому силуэту, словно пытаясь прочитать в нем ответ…но фигура оставалась безразлично-безмолвной, продолжая все так же двигать пером, напряженность, которую все же паренек испытывал, войдя в кабинет, в ожидание каких-либо действий от молчаливого образа призрака, понемногу ослабевала, позволяя тому несколько раскрепоститься, и более тщательно изучить комнату, в которой жил неизвестный ему писатель.
Но все же пара опасений оставалось, так что пока мальчишка двигался осторожно, словно вор, подсознательно все равно выжидая угрозу, и то и дело оглядываясь на сидящую за столом фигуру. Подойдя к шкафу, за пыльными стеклами которого виднелись какие-то тени от стоящих внутри предметов, еще раз оборачиваясь на призрака.
-Барин, а что у вас тут, в шкафчике то…? Я взгляну одним глазком?
Призрак молчал, продолжая упрямо водить своим призрачным пером, на что мальчишка хмыкнул, и уже было хотел открыть дверцы…как неожиданно, в тишину комнаты ворвался мерный, колокольный бой курантов, долетавших откуда-то извне.
Три часа дня, Петропавловский собор, как исправный чиновник возвещал о том, что день уже начинал клониться к вечеру…
-Странное дело-то, барин…а ведь я ток по утру то пришел к вам…а уже вон скока отбивает колокола…
Чуть качнув головой, Георгий потянул на себя дверцы, открывая взгляду внутренности серванта, чьи полки, вместо красивой посуды, хранили на себе различные странные предметы, которые, видимо неизвестный писатель коллекционировал при жизни: на верхней полке разместился крупный, неестественно-черный камень, с зеленовато-желтыми вкраплениями, которые, при определенном углу света складывались в загадочную карту звездного неба, отмечая неизвестные…и словно неправильные созвездия периодически проявляющимися линиями…на ощупь камень был теплым, и словно пульсировал, так что юный исследователь поспешил вернуть его на место, перейдя к следующей странной вещице призрачного барина.
Обычный хрустальный флакон, в которых хранили всякую всячину, сохранил в себе следы, слегка переливающиеся голубым и зеленоватым светом, чернил, застывших посреди своего вместилища в форме миниатюрного щупальца, в последней попытке тянущегося к тяжелой крышке.
Далее, в небольшой деревянной коробке, на бархатной подложке лежала бронзовая подзорная трубка, такая же, какую мальчишка видел у капитанов в порту, поэтому тут же протянул руку, и достав её, принялся с любопытством вертеть в руках, рассматривая находку.
-А вы что ж, барин, мореходом были что ли? Зачем вам трубка то, дальнозоркая?
Помимо трубки, на бархатной подложке лежало три сменных линзы, одна из которых была черной, словно сделанной из тонкой, отполированной пластинки обсидиана… С любопытством осмотрев, и достав её, беспризорник тут же посмотрел через неё в окно, последнее, через своеобразный монокль тут же потемнело, а строгие, квадратные рамы тут же стали словно течь, приобретая странные, слегка искаженные углы… Еще некоторое время поигравшись с находкой, Георгий вернул её на место… Все же, несмотря на то что вещица была любопытная, и очень ему хотелось забрать эту линзу себе – текущий безмолвный хозяин мог бы и неправильно понять…а лишаться такого интересного укрытия, паренек не очень уж и хотел.
Следующей в коллекции верхней полки значилась стеклянная пирамидка, которая что то смутно напоминала ему, так что оказалась изъята из шкафчика, и подвергнута тщательному осмотру…когда же, на неё попал один из просочившихся в комнату лучей, то на секунду мальчишку ослепило неожиданно появившимся, ядовито-зеленым светом, от чего тот выронил странную находку, и тут же прикрыл глаза, чуть съёживаясь…
Спустя пару минут, за которые никто его не окрикнул, не дал подзатыльника или пинка, тот все же осмелился убрать ладони, и быстро осмотрелся: в комнате не произошло никаких изменений: призрак все так же водил своим призрачным пером, а стеклянная пирамидка безучастно лежала на мягком ковре.
Покраснев от стыда, Георгий тут же наклонился, поднял её, и тут же сунул обратно на полку, поставив её между подзорной трубкой и бутыльком с чернилами…
Больше предметы с полок он в руки не брал, ограничиваясь только любопытным осмотром: на второй полке разместился небольшой, отполированный металлический диск, гладкий, без рисунков или надписей, покрытый небольшими капельками воды, словно поутру трава покрытая росой.
Рядом с диском покоился довольно крупный, прислоненный стоймя к задней стенке фрагмент барельефа из полупрозрачного, темно-зеленого камня, с частью рисунка, изображающего то ли очень странные, невозможные по своей архитектуре здания, то ли не менее странных, угловатых существ…порой внутри полупрозрачного камня будто бы сгущались тени, перетекая от одного врезанного в него рисунка в другой.
Последним на полке оказался стеклянный колпак, внутри которого был красивый, не то засыхающий, не то живой цветок, со странными, идеально ровными и геометрически правильными лепестками и листочками…
На второй снизу полке расположились так же три предмета, от вида которых мальчишку пробирал озноб…
-И зачем же тебе эта жуть то…барин…
Темная, словно отлитая не из гипса, а темного оникса посмертная маска человека с невероятно вытянутым черепом, и странными, жутковатыми чертами лица, которые словно бы были одновременно и красивыми, и притягательными, но уродливо-отталкивающими.
Рядом с маской покоился незаконченный портрет на миниатюрном подрамнике, на нем была изображена то ли молодая женщина, то ли девочка, лицо которой, словно по капризу художника, было смазано, или недостаточно прорисовано, что резко контрастировало с феноменальной реалистичность и четкостью остальной картины, от чего все же казалось, что художник специально смазал черты лица неизвестной…или же не смог их рассмотреть и запомнить?
Последней на полке лежала самодельная, из плотной, желтоватой бумаги, колода карт, туго перевязанная черной лентой…которую Георгий все же взял, и с трудом развязал, после чего быстро раскрыл колоду веером, рассматривая изображенные вместо мастей и цифр странные символы, схематичные рисунки и фрагменты карт, явно нарисованные от руки…и словно в спешке…словно это были и не карты, а черновые листки… но при этом у них всех была пропечатанная, словно под станком, рубашка из темных линий…
На самой нижней полке же покоился один единственный предмет – небольшая, то ли каменная, то ли металлическая сфера мутно-желтого цвета, абсолютно гладкая и безупречная…она так и манила взять её в руки…и просто держать, наслаждаться слегка тепловатой поверхность…вечность…
Резкий укол в палец заставил мальчишку вздрогнуть, и отдернуть от странной сферы руку, рассматривая впившуюся в палец небольшую занозу, которая была словно ледяной на ощупь, и словно была сделана из того же материала что и сфера, вновь переведя взгляд на последнюю…глаза Георгия заметили её: небольшую, практически невидимую трещинку на поверхности сферы, и та самая заноза, словно бы идеально подходила…
Сглотнув, паренек шустро кинул странный осколок с столь же странной сфере, и тут же с грохотом захлопнул дверцы…что в гробовой тишине комнаты прозвучало словно выстрел из пушек Петропавловской.
Оглянувшись на невозмутимо-молчаливого призрака, Егор с трудом справился с сбившимся, слегка свистящим дыханием, вытирая со лба испарину, и успокаивая вновь бьющееся безумной птицей сердце.
-Ну и жуть же у тебя…барин. Жуть жутью…но интересная…Ладно, задержался я у тебя, барин, пойду. Ты смотри мне, не пропадай.
Погрозив призрачному хозяину кабинета пальцем, Егор тут же легким бегом отправился обратно – он слегка опаздывал, а ни дворовые, ни местные пахари-«иваны» не поймут, если он пропустит игру в «бабки», или же не выйдет в оговоренный час на улицу, смотреть не идет ли городовой с досмотром…
По итогу, весь вечер, что когда он метал свою «бабку» , что когда сидел на одной из старых бочек Большой Зелениной, его мысли то и дело возвращались к его молчаливому незнакомцу, его непонятным записям, и чудным вещам…казалось что он что то упускает…какую то маленькую, неочевидную деталь…
С такими размышлениями он вернулся в дом на Аптекарском, вначале остановившись перекусить сворованной у зазевавшейся лавочницы калачом, после чего уже вернулся в комнату с призраком, слегка кивнув тому головой, словно Фролу – знакомому мальчишке, который промышлял карманником чуть дальше его улицы, но приходил отлеживаться на ночь к местным, большезеленинским.
Остановившись напротив пробковой доски, тот вновь попытался вчитаться в текст записок, но буквы опять словно жили бы своей, странной жизнью, не желая складываться в нормальные, имеющие хоть какой-нибудь смысл слова, а порой и вовсе сменяясь странными, угловатыми значками, что шли горизонтально и одновременно наискось.
Тишина становилась необъяснимо гнетущей и пугающей, лишь изредка разгоняемая скрипом пера, так что Георгий решил отвлечь себя очередными разговорами, рассказать призраку о жизни. А то он видать, совсем не знает, что за окнами то твориться.
-Знаешь барин…а не чего-то ты не знаешь, барин…твой Петербург – это, верно, дворцы да кареты, да приемы званые. А мой…он пахнет дегтем, сивухой, что дядьки по кабакам да дворам испивают, вонью канав и портов то…Он холодный зимой, и жаркий летом…и он голодный, что пес на Лахтинской…аж кости грызет…но, знаешь, бывает, луна над колокольней то встает, что аж дух захватывает…И мосты эти…красивые…некоторые уж чугуном делают, так там знаешь какие решетки красивые? Как в твоем заборе, барин…но наверное…свои листочки ты и таким замарал?
С той ночи так и установился новый порядок в тихом кабинете. Георгий возвращался в дом перед заходом солнца, покончив со своими делами, спал на мягкой, старинной кровати, и обязательно заходил в кабинет к своему молчаливому незнакомцу, останавливаясь вначале у его записок, вновь и вновь перечитывая их...с каждым разом ему казалось что он все больше понимает что там писал мертвый барин, и с каждым разом ему все точнее казалось…что барин то, ошибся где то…но где точно, не понимал…
Теперь он уже не крался, прислушиваясь к каждому скрипу, портрет на лестнице теперь не пугал его жутким взглядом, а только вызывал желание показать ему язык, он ходил по дому уверенно, разве что, предпочитая не заходить в столовую, ибо от вида статуй голод просыпался, и выл волком. Так что он совершал небольшой променад по комнатам, словно хозяин, убеждаясь что ничего с его прошлого прихода не изменилось, после чего заходил в комнату к призраку, тут же направляясь к камину, и растапливая его новыми дровами, которые он понемногу таскал от общественных бань, после чего довольный устраивался в кресле напротив, в который раз протирая его от камина, и достав припасенную снедь, начинал неспешно её кушать, смотря на пляшущий в камине огонь…когда его начинала одолевать легкая сонливость, тот быстро доедал, после чего поворачивался к призраку, начиная свой очередной рассказ:
-Знаешь, барин, а я тут вспомнил…-начинал он, а молчаливый писатель, словно прилежный ученик, слушал его, продолжая свое неизменное дело, от чего порой Георгий даже смеялся, называя его прилежным учеником: в такие моменты он делал серьезное лицо, грозил тому пальцем, что бы его «ученик» записал все в точности, изображая дьякона в церковно-приходской школе, куда он посматривал через окна. По мере монолога свет восходящей луны отбрасывал на странную, искаженную тень с огромными руками, что словно что то сминала. – знаешь, около Сенной, есть пекарь один, Архип Архипычем его кличут…он по вечерам, калачи свои, непроданные, не свиньям отдает, а специально на крыльцо с корзинком выходит, и начинает их…руками крошить, специально! И еще посматривает – то, по сторонам значит, наших ищет, смотрит, что бы видели…и зло так смотрит, словно кричит: Мое. Не отдам. Даже если не нужно, даже если сгниет – мое… Он злой…чуть что, «фараонов» кличет…а ты не кличешь…даже хлеба не просишь…только пишешь…ah`hai…
-Барин…вот «фараоны» - это злые люди, бесовские…им все равно, воруешь ты, или просто мимо идешь…Окликнут, и затрещину дадут, говоря что бы к мамке с папкой шел…а куда мне идти? Ток если к Ермолаю…он то, что батько с мамкой мне теперь tha`a… - огонь в камине разгорался все сильнее, в какой то момент с треском рассыпав в воздухе угольки, напоминающие звездочки, что появлялись в глазах после очередной затрещины. – Или взятку хотят…но куда ж мне им то давать? Калач если только свежий…так ведь побьют то, за кражу…У них на всех приговор – «бродяга, босяк»…А ты хоть не судишь то …только все пишешь и пишешь…
-А я, однажды, барин…значиться, зимой то в канал провалился, когда рыбу то из майны вытягивал тишком… - поежившись от внезапного холода, Георгий придвинулся ближе к теплому камину. – Сеть тогда, чуть на дно не утянула…Думал, все, утопну…но выполз, живой, всегда выползаю. Пацюк тогда меня вначале еле отходил, а потом неделю ругался, что я дурень бестолковый…все обещал розгой отходить, но так до сих пор розги у него я не видел…да и честно…плохо помниться, когда розгой то отхаживали…bach`teuoeeyoheg`ulkasha`ko…
-А я одну витрину сегодня, на Невском, видел! Заглядываю…а там – марципановные звери всякие…зайчики, белочки, медвежата забавные… Разбогатею, куплю себе целого медведя сахарного, буду его месяц есть, неспеша. – от мыслей о сладостях рот мальчишки наполнился слюной, от чего пришлось тут же их проглотить…даже в воздухе, казалось бы повис дух кондитерской, да и пламя, несколько пожелтело, будто фонарем стало светить. – Но…не припомню его цвета…то ли белый…толь красный был…тут у тебя, все как-то темнее вспоминается что ли?
-Знаешь…а я тут подумал…Барин, мы с тобой то похожи…Ты в этом доме один. Я на улице…Разница то только в стенках…у тебя вон, богатые, теплые…а у меня дома на улице вокруг толпиться…Да и воры то ко мне тоже заглядывают…злые они все, постоянно хотят что то…гонят куда то…Хоть ты ничего не хочешь и не гонишь… nghaa молчишь только…да пишешь что то… yagh`aat но может…неправильно пишешь то? – встав, мальчишка подошел к писателю, присматриваясь к призрачным буквам…и словно бы…стал видеть что он пишет, не буквы, а странные образы, пока что туманные, и неясные, но порой…они казались такими знакомыми…
-Матушка у меня была, барин…и батька…да сестренка малая… Помню, пальцы у мамки шершавые были, от работы…А пахло от неё хлебом, и чем то теплым, домашним… - прикрыв глаза, Георгий вспоминал ощущения, которые, казалось с каждым днем исчезали…ему казалось что он помнил больше…но мог вспомнить только ощущения, лица были словно на портрете в серванте – размытые, непонятные. – Батько помню y` `uauha`ta…от него всегда лошадьми пахло, да ваксой с ботинок…знаешь, они у батьки огромные были. Я тогда, малым, головой однажды в ботинок залез…да так и застрял, и бегал с ним на голове, пока мамка за руку не поймала, да не наддала мне по седалищу то тем ботинком то, с головы который…а сестренка…её совсем не помню…но вроде в зеркале мне почудилась, когда проходил…смотрела так…знаешь, укоризненно…будто обидел как…
Почти всегда, на следующее утро он делал обход дома, убедиться, что все в порядке, и что он не пропадет, не исчезнет за день, вынуждая вернуться под холодный, протекающий чердак. Иногда он замечал новые предметы, на которые не обращал внимания раньше: старые женские перчатки на туалетном столике, старый кусок сахара на кухне, небольшое ведерко с розгами в углу кладовой, портреты в столовой, которые словно стали отчасти напоминать его.
Однако ничего из этого его не пугало, только порой удивляло, как он смог пропустить такие-то детали в свой первый осмотр.
Вернувшись вновь, с последними минутами жизни светила на небосводе, Егор снял свои новые, но все такие же грубые кожаные сапоги, которые ему недавно подарил Ермолай. После чего пошел дальше в оборках, поднимаясь по лестнице…
А ведь новые ботинки это единственное, что выглядело на нем новым. Вся остальная одежда поистрепалась, но он все так же продолжал упрямо носить её, игнорируя насмешки дворовых и беспокойство Пацюка…да и сам он исхудал, стал совсем напоминать волка в озимь, такой же костлявый, худой и порой злющий как черт…он один раз даже хотел стукнул пацаненка, столкнувшегося с ним в переулке, но ударил в кирпич стены…сбил тогда костяшки в кровь, а после, долго рассматривал проступившую алую жидкость с отстраненным интересом.
Обойдя комнаты, он заглянул и в столовую, посмотрев на портреты, в которых он узнавал кого то, кого-то очень важного? Впрочем, все лица все равно размывались в воспоминаниях, и порой очень забавно…Лицо Ермолая и вовсе казалось недовольным колобком из сказки, а вот лица городовых напоминали скорее собачьи морды…только сплющенные в диск…
За дверью столовой оказалась кладовая, заполненная снедью…вот только есть не хотелось…он спешил. Ему нужно было спешить…
Поднявшись наверх, тот быстрым шагом прошел до комнаты писателя, заходя внутрь, и тут же поворачиваясь к доске, с интересом всматриваясь в неё…он не понимал её…раньше. Но теперь видел, знал о чем говорит каждая из записок молчаливого хозяина:
Вот тут, написано о странном устройстве – печатной машинке, коей пишет какой-то человек, постепенно исчезая следом за своими историями.
Правее говориться про поезда – огромные, коптящие небо угольным дымом машины, что ходят по железным путям…, такой он недавно видел в Петербурге…вот только этот ходит по непонятным «точкам схождения, коими правит Тот, В ком Сходятся Линии».
Крайняя правая поверх текста имела рисунок маяка, такие он тоже видел – с берега, когда бегал летом купаться. Но про этот писатель говорил, что он – игла этого мира, пытающаяся попрать неизведанное, что несет изменение.
Внизу две записки были приколоты рядом, в одной говорилось про тайный фолиант, что ведет в мир с бесчисленными знаниями, во второй – про зеркало, через который можно увидеть ужасающую истину.
Отдельно висела пометка о странной деревушке, с древними ритуалами, и странными богами, что одаривают нарушителей табу. Чуть ниже, закрывая часть текста первой, висела пометка о реке в отражение мира, что позволяет вошедшему в неё – исчезнуть из реальности, оставаясь в ней…
-Я теперь вижу, я знаю о чем ты хочешь написать… Но у тебя не выходит…водишь-водишь пером…а все равно спотыкаешься…как о порог дома…каждый раз…Понимаешь? Я это чувствую…давай помогу? Принесу…покажу…смотри… l` ahymg` ephaiahf`vulghtmhgah` mgep…
Теперь Георгий знал, о чем пишет молчаливый писатель. Понимал, что тот допустил погрешность, и теперь раз за разом, пытается пишет её, а после начинает сначала…глупое действие. Но тогда он должен помочь…
Сначала он пытался показать, тыкал в листы пальцем, пытался остановить перо, после принес ему новое перо, новую чернильницу с чернилами…несколько листов бумаги, которые были объявлениями, но на обороте оставались чистыми…он все ставил на стол, менял местами старые вещи на столе на новые…но ничего не происходило.
Он порой кричал на призрака, яростно тыкал пальцами, однажды даже выпнул из-под того стул, после чего пару дней ходил, похрамывая на болящий на ноге палец…но ничего не происходило. Новые свечи, бумага, перья, чернила…все это интересовало призрака намного меньше, чем его обычный труд…
С каждым днем Егор злился все больше, меньше спал, бродил по кабинету, перестав выходить на улицу…пару раз даже слышал зовущих его с улицы…но их голоса…они звучали неправильно…они не говорили, и не понимали настоящего языка…языка Истины, что теперь наполняло его…
-Истина…истина…Y` `ainghaaShub…они слепы…ты тоже слеп…барин…y-haah!...но я…я…yagnaiih…а значит…подсказать…как? Он…я…разные…слишком…Y`-hah! Ep`ka! Да…да-да-да…
Развернувшись, он быстро покинул комнату, и направился к выходу, порой он переходил на бег…лед уже давно сошел, поэтому пришлось сделать крюк через мост, сбежав от одного из незнающих…он угрожал ему палкой и что-то кричал…
Он вернулся, ночью, найдя новую, чистую одежду. Переодевшись в доме, тот зашел к молчаливому другу, продолжающему свое дело. Оглядевшись внимательным взглядом, он стал быстро выносить из комнаты все принесенное, затушил очаг, убрал оттуда угли и дрова, вернул на места все вещи, даже книга, которую он тогда нашел на полу, была бережно возвращена на старое место на полу…
-Не волнуйся, барин, я скоро помогу тебе…
Лунный свет проникал сквозь широкое, ячеистое окно, освещая неровным, загадочным светом старинное, внутренне убранство кабинета, с массивными книжными шкафами, старинным камином, креслом, столом на резных ножках, сервантом, чьи стеклянные дверцы были покрыты слоем вековой пыли, висящей пробковой доской, с множеством заметок, и стулом за столом, где, под мерный скрип пера о бумагу восседала призрачная фигура, склонившаяся над столом, и пишущая то, что многие бы не смогли осознать, а те кто смогли бы – неизбежно канули бы в Истинну, цена которой порой – даже не смерть, безумие.
И вот бледный свет выхватывает в неизменном интерьере нечто неожиданно новое – позади склонившейся фигуры стоит еще одна, детская, подвижная, с горящими решимостью призрачными глазами…
Перо замирает, комната погружается в абсолютную тишину, в которой мужчина поднимает к неожиданному посетителю свое лицо…с зияющими на месте глаз пустыми провалами…
