Мост через реку. Альтернативный финал
Мост мелькал под колёсами. Секунда, две, три. Впереди — чужой КПП с красным транспарантом над дорогой. Пограничники на той стороне уже заметили её. На мост выбежал отряд и рассредоточился по краям, приготовившись стрелять.
Вера вдавила педаль в пол. Чужой шлагбаум взлетел в воздух от удара — машина сбила его как соломинку. Пограничники чужой страны открыли ответный огонь, но не по Вере — по её преследователям, которые уже выскочили на мост. Короткая перестрелка — и ворота, с мотками колючей проволоки наверху закрылись.
Вера влетела на чужую территорию, врезалась в бетонный блок, машину дёрнуло, заскрежетал металл. От второго блока внедорожник подпрыгнул, перевернулся вверх колёсами, его протащило по асфальту ещё несколько метров, пока он с глухим звуком не уткнулся в угол здания казармы. Подушка безопасности впечатала Вере в лицо осколки стекла, разбившегося мигом раньше, в грудь впился искореженный руль, сорвавшееся с креплений сиденье зажало в неестественном положении правую ногу. В нос ударил запах топлива. Послышались удары по металлу, незнакомая речь, крики на непонятном языке, а потом наступила темнота.
Больница была чистой, светлой и почти беззвучной. Никакого запаха лекарств, к которому привыкла Вера, — только свежесть и какая-то стерильная сладость. Окна выходили в небольшой парк, где подстриженные кусты росли ровными рядами, как в её родном городе, но без камер наблюдения между ними. Или она просто их не замечала.
К ней приходил врач и медсестра. Вера их не понимала, они жестами показывали, что ей надо сделать, но большую часть делали сами. Она не сопротивлялась — как медику, большинство манипуляций ей были знакомы.
Вера поправлялась медленно — не столько телом, сколько душой. Переломы срастались, раны заживали, а вот внутри всё ещё ныло. Тот последний день: удар шлагбаума, выстрелы, чёрная машина, летящая в стену. И Александр. Она не плакала. Слёз не было. Только глухая, пустая тоска.
День сменялся днём, коммуникатора у неё не было. В палате был телевизор, но все программы вещали на непонятном языке. Новости показывали незнакомую страну, чужих людей, чужую жизнь. Похожими были только фильмы. Актёры с непривычными лицами говорили на своём языке, но сюжет был всё тот же — труд во имя страны, самопожертвование за общественную благодарность, верность правительству до самой смерти.
В тот день за окном наступила зима и выпал первый снег. Дверь открылась, и в палату вошёл мужчина. Лет сорока, в строгом тёмно-синем костюме, при галстуке. Лицо обычное, не запоминающееся даже для иностранца — такие люди идеально подходят для работы, где нужно оставаться незамеченным. В руках он держал пакет из магазина одежды — белый, с логотипом, которого Вера не узнала.
— Доброе утро, — сказал он на понятном Вере языке с лёгким, почти неуловимым акцентом. — Как себя чувствуете?
— Нормально, — ответила Вера.
Мужчина подошёл к койке, положил пакет на одеяло, затем протянул маленькую синюю книжицу. Паспорт.
— Ваше новое имя — Ирина Валентиновна Лукина, — сказал он буднично. — Гражданка нашей страны. Все документы оформлены, с больничной администрацией вопросов нет. Вас готовы выписать.
Вера взяла паспорт, открыла. На фотографии была она, но какая-то другая — причёска другая, выражение лица спокойное, почти равнодушное. Имя, фамилия, дата рождения. Всё чужое.
— Кто вы? — спросила она, закрывая паспорт.
Мужчина улыбнулся — вежливо, без намёка на искренность.
— Думаю, вы догадываетесь.
Вера помолчала. Действительно, догадывалась.
— Имя то у вас хотя бы есть? — Поинтересовалась она.
— Ли, — кратко ответил тот и продолжил, — Нам надо заехать в департамент, побеседовать. Но не официально, так, познакомиться. А потом я отвезу вас в ваше новое место жительства. Но сначала, давайте заедем куда-нибудь выпьем кофе, обсудим всё. Вы согласны?
— Разве я могу отказаться? — спросила Вера.
Ли молча пожал плечами, понимая, что вопрос риторический.
— Дайте переодеться, — попросила она.
Мужчина вышел в коридор. Вера разорвала пакет — внутри оказалась простая, но добротная одежда: тёмные брюки, белая блузка, лёгкая куртка, туфли на низком каблуке. Всё по размеру. Она оделась, посмотрела на себя в зеркало — на неё смотрела незнакомая женщина, в незнакомой одежде, с новым именем. Ирина Лукина. Из-за небольших шрамов на лбу и скулах даже лицо теперь выглядело иначе.
Чёрный автомобиль — не такой массивный, как протекторские внедорожники, но такой же безликий — ждал их с Ли у входа. Водитель, молодой человек в тёмно-синей форме, открыл дверь. Вера села на заднее сиденье, мужчина в костюме — рядом.
Ехали недолго. Город за окном выглядел привычно, но был чужим — вывески на непонятном языке, узкие улочки, старые дома с черепичными крышами. Люди ходили не спеша, никто никуда не торопился. Ни камер наблюдения на столбах, ни полицейских патрулей. Она даже не знала, в какой части страны находится, далеко ли от той границы, моста.
Машина остановилась у маленького кафе с кованой вывеской. Мужчина помог Вере выйти, придержал дверь. Внутри было уютно — полумрак, деревянные столики, на окнах — живые цветы. Пахло кофе и выпечкой. Посетителей почти не было, только пожилая пара в углу и официант за стойкой.
Они сели за столик у окна. Ли что-то коротко сказал официанту на своём языке — тот кивнул и ушёл.
— Здесь нас никто не поймёт, — сказал мужчина по-русски. — Можно говорить свободно. Может, хотите есть? Тут неплохая рыба.
— Нет, спасибо, — отказалась она.
Вера молчала, разглядывая скатерть. Сказать ей было нечего, она ждала, когда будут задавать вопросы. Через минуту официант вернулся с подносом: стеклянный чайник, две крохотные плошки для чая. И пирожное. Маленькое, изящное, с шоколадной розочкой на верхушке.
