Волчьи ягоды

А Филона-то, бабка Настасьи да внучка Сифы кружила в своё время с волколаком.

Немцы построили ропату около села и велели написать образ Спасов на ее стене, чтобы христиан, значит, соблазнять. Тут-то и приключилась беда. Начали люди пропадать из ентова нашего села, теперь что деревня наша. И из ближайших сел даже бывало пропадали. А с людьми и народ лесной страдал.

Утащил кто-то кикиморову служанку, Рыбоньку. Нашла ее Филона у старой медвежьей берлоги. Хвост покоцан, брюхо разодрано: померла во второй раз Рыбонька наша. Тут уж рассвирепела ведунья. Потому как кто лес ведуна тронет – тому не жить.Взяла Филона котелок с зельем и отправилась ночью в лес. Колдовское зелье то было, манящее. Кто крови жаждет, на зелье то бежит равно шо Баюн на валериану. 

Ночь звездная была. Луна стареющая. Тут же и собралось множество народу лесного. Взяли с собой и мертвую служанку кикиморову. Филона желала закопать несчастную рядом с обидчиком ее. Рыбоньку в Навь отправить, а убийцу прямиком к Чреву Мареновому.И пошла Филона по ночному осеннему лесу. Вышла к обрыву у реки. 

Видит, сидит зверь, а пред ним луна светит. Почуял зелье колдовское. Стал перед ведуньей во весь рост. Огромный, серый, мохнатый волчища. Стоит на двух лапах,  колени вперед вывернутые, точно у человека. Пригляделась Филона.

- Разбудил ты бурю, волк, - говорит, - и разобьет она тебя об обрыв этой реченьки.

Поставила Филона на землю котелок колдовской. А зверь стоит, как вкопанный. Точно серебром окутан. Подивилась Филона. Нам о том ветер тогда под дубом сказывал. Он как тепереча телефония меж нами всеми был… Да и сейчас порой бывает.

- Откуда ж ты такой? – спрашивает Филона. – Отчего себя не защищаешь? Аль претерпел оскорбления какие в делах мирских и жаждешь теперь, чтоб убила тебя я? – и, подумавши, прибавила. – Не услугу ли оказываю? Чего молчишь? Оборотень ведь – вижу прямо. Так и говори со мной. Понимаю язык волков. Тебя и подавно разобрать сумею.

Волк отвечал ей. И страшно любопытно Полкану стало. О чем, дескать, когда-то внучка его толкует с оборотнем. Спрашивал он о том ветра, и ветер рассказывал ему и мне. Говорят, что сплетница. Ан – нет. Вот и ветер знает. Коли чего случись, беда какая, все к Мавке идут. Надежный сказитель нужен. Чтобы помнил все, чтобы передавал знание. Так вот я и вам теперь передаю все это в час трудный. Значит, не сплетница я, а сокровищница. Так-то.

- Силен был, - молвил волк своим языком чудным, – а замыслил неправду. Наказал меня бог. Отторгнул меня от селения моего и корень мой унес от земли живущих! И не вспомянул я сказанного мудрецом, спасти меня пытавшимся: «Что за польза в том, чтобы приобрести весь мир, погубив при этом душу». Не вспомянул и стал быть зверем.

Так и сказал. Чудно.

- Да ты княже! – радостно воскликнула Филона.Опрокинула она котелок. Пролилось зелье колдовское. 

Тут из реки и выскочила кикимора. Волосенки дыбом. Сама аж вся паром пышит.

- Ах, матерь наша Филона, - кричит, - где видано то! Щадить того, кто детей твоих без проку убивает!

- Не волколак он, - холодно отвечала Филона. – Человек. Князь отравленный. Волчьими ягодами жизни лишенный. Не оборотень. Не может он в человека обратно возвратиться. Душа в нем сидит. Живая. В звереву темницу упрятанная.

- Какой князь такой? – удивилась кикимора. – И откуда ж он?- Того слыхать тебе не дано и знать не надобно, - хмурилась Филона. – Рыбоньку твою я обращу в иву плакучую. И будет она тебя у Марены век вымаливать.

- Но наказание… - было завизжала кикимора.

- Жадна ты до крови, болотная, - грозно осекла ее ведунья. – Замолкни и помни, коль человека убьешь – сам душу погубишь. Не оттого ли в болота заточена ты? Не оттого ли маешься в тине, трясине? Не оттого ли, что душегубка? А ну сгинь, нечистая! А не то мой Чур тебя мигом!

Присмирела зеленая. Прилипла к земле и попятилась ползком к краю обрыва, а там – прыг, бултых и только ее видали. Долго не вылезала из воды. Боялась гнева ведуньи.

А Филона волка приютила. Напоила его зельем утешительным. Зверь убивал из жажды. Филона же насытила его кручину снадобьем и утихла кровожадность. Стал служить ей волк и называться Княжичем. «Княжич, - кричу ему, - как дела на Северной окраине? Всех чертей переловил?». «Всех»: - отвечает. Вид страшный, а сам добр. Да только к тем, к кому Филона добра. Одна она его по имени кличала. Как, значит, князем его когда-то звали. Но того имени никто, кроме нее, более и не знал. Тайна, значит, страшная. Князь, должно быть, знатный. И хотели, значит, чтобы считали его помершим во Христе. А он – эво как, зверем в лесу ходил, и служил нашей Филоне.

Хорош Княжич. Дело знал. Охранял, рыскал по лесу, точно леший. Закон держал. Мудр и благороден. По секрету сказать, порой где-то как бы наш Домн. Схожи они в чем-то. Был один лишь у Княжича недостаток. Любил он Филону страшно. И великое горе, что полюбила же и она его.

Все дивились такому союзу: ведунья и зверь. Любили они друг друга, но время шло, и в сердце Филоны поселилась тревога. Нужна была дочка, чтобы родила она Филоне наследницу, внучку. А от волка дитя не родится.

Начала Филона заглядываться на деревенских парней, и тут в лесу стало неспокойно. Стоило кому-то из мужиков заприметить «ведьмин дом», как след его простывал. Княжич ревновал люто, по-звериному, и лес начал собирать свою кровавую дань. Мужики в селе притихли, запирали двери на засовы, а Филона, видя, как пустеют тропы, пригрозила своему спутнику: «Уйди, Княжич, не показывайся на глаза, иначе изгоню тебя из лесов наших навсегда! Не свидимся боле!»

И вот однажды мимо избы ее прошел Костромка — солдат, статный, лицо походами опаленное. Филона приютила его, а вскоре и свадьбу сыграли. В положенный срок родился сын, а следом — долгожданная дочь. И как только первый крик девочки огласил избу, в Филоне взыграла ведовская, маренова кровь. Забыв о клятвах, она вновь потянулась к Княжичу, и встречалась с ним в густых тенях чащи. Ну да того мы не видали.

Ревность волка границ не знала. Филона нашла Костромку в лесу — бездыханного, с отсечённой головою. Знала, чьих это лап дело. Сердце её разрывалось меж долгом и чувством, обливалось кровью. А пока ведунья наша томилась в горе, пропал и сын. Испужалась Филона за дочерь. И сама как бы и озверела.

И вот на обрыве реки лесной сошлись они вновь. Княжич стоял неподвижно, луной старой освещенный и ветром молодым овеваемый. Филона не дрогнула. Не опрокинулся боле котелок, а пролилось зелье на серебристую шерсть волчью. Безропотно оборвалась жизнь того, кого любила Филона больше жизни… да не больше Силы Мареновой.

И принялась ведунья за великую чистку. Истребила все волчьи ягоды в лесу. Они росли на тех деревьях, что были привиты древами Нави. Под корень Финола срубала их, вычитывала землю под ними, чтобы ни одна тень больше не могла питаться волчьей силой. И ропату немецкую тогда сожгли мы. Ух и веселья же было!Осталась Филона одна с дочерью. Ни мертва ходила, ни жива. А как родилась Настасьюшка, так Филону словно бы и воскресили.

Княжича она похоронила под плакучей ивой, что выросла из останков кикиморовой служанки, Рыбоньки. И с тех пор, до самого последнего вздоха, Филона приходила к деревцу плакучему и сама под ним плакала, а ива вторила ей, склоняя ветви свои к сырой землюшке. И слезы Филоны до сих пор под ивушкой нашей хранятся. Силу таят могучую, живучую. Горе в них да память. О любви, от силы коей душа человеческая из оков высвобождается. Побеждают, говорят, слезы те любые проклятия.

Так-то.