Чудовище у монастырских стен

Вот босоногая девочка бежит по лужам монастырского мостика. Она обежала меня, потом остальных, идущих с ней по чудотворному мостику. Замечу: в отличие от этой девочки, все остальные медленно идут. Здесь принято не спешить и молиться молча.

Тихо, серьезно ведут себя другие дети. Есть среди них те, кто на вид чуть младше бегающей по монастырскому мостику веселой девочки. Ей, наверное, лет семь. Она довольно высокая для своего возраста, худощавая, бледная, почти прозрачная. Звонкая и светлая, как лучик солнца. Всех нас давно бы уже возмутила неприемлемая на святом мостике шумная радость. Если бы девочка эта не была больна.

Несвязные распевные мотивы, босые косолапые ножки, заметная асимметрия лица, блуждающий ослабленный взгляд – тьма, сквозь которую я находил в себе чувство благодарности за светлые минуты жизни. И вместо того, чтобы шепнуть отцу девочки, бредущему позади толпы: «Угомоните своего ребенка», я искренне радовался и сострадал одновременно.

Девочка, конечно, ничего не понимала. В этом я видел ее перед Ним оправдание. У меня такой привилегии не было. Плетясь по святому мостику женского монастыря, вместо молитвы пытался сравнивать себя с невинным больным ребенком. Хотя, конечно, сравнение такое невозможно.

В отличие от босоногого ангелочка, свет и тьма в котором соединены мучениями болезни и светлой любовью к жизни, я крупное скотское существо. Тьма и свет соединялись для меня в образе хрупкой девушки, шедшей рядом со мной по монастырскому мостику. В длинном белом платье, с покрытой небесного цвета платком головой. Имя этой девушки Тая. Мы были знакомы тогда примерно шесть часов. «Боже, - думал я, - если ты здесь, послушай, какой у нее голос… Прими его вместо молитвы и прости меня».

- Рядом с перилами крыжовник посажен, - шепнул я Тае. Она встрепенулась. Взгляд ее прекрасных глаз стал строгим.

- Здесь не говорят, - прошептала она. – Пожалуйста, давайте обсудим потом.

«Никита, ты тот самый бычок, - думал я, терпеливо ожидая окончания пути, - который шатается, вздыхает на ходу. Только в отличие от него ты не боишься, а жаждешь падения».

Преодолели мостик. Тая перекрестилась, поклонилась, и я тоже. Мы направлялись к следующему объекту нашей экскурсии – монастырскому кладбищу.

- Вы что-то хотели сказать мне?

- Давай на ты. У нас, кажется, небольшая разница в возрасте. Ты учишься где-то?

- На первом курсе религиоведческого факультета.

Я в этом даже не сомневался.

- А я на физика учусь. Третий курс. Так что разница между нами, и правда, невелика.

- Зачем приехал к нам?

- Я из Волгограда. Сам бы никогда не приехал в такую даль. Мама отправила к чудотворной иконе. За сестру просить. У нее рак.

- Прости.

- Все хорошо будет.

- Да. Богоматерь лечит.

- И врачи. Вовремя узнали.

Мы пристально посмотрели друг на друга. Она, кажется, ничуть не замечала моих внезапно вспыхнувших чувств. Но смотрела так, будто все видит.

- У тебя на душе тяжело, да? – спросила она.

- Не знаю. Ты всем постояльцам проводишь экскурсии?

- Мама сказала, тебе нужна помощь. Я тоже помолюсь за твою сестру. Говорить об этом не буду. Просто помолюсь, если ты не против.

- Я не против.

Побродили между могилок и направились к одному из двух храмов. Отстояли две очереди к святыням. Перед Великими мощами на меня наорала монахиня (крестился не там, где следовало). Тая всюду была рядом.

- Ничего страшного, - успокаивала она меня. – Ты впервые.

- Спасибо.

В девятом часу вечера экскурсия по монастырской территории завершилась. Вышли на набережную. Тая задумчиво смотрела на пруд, стоя у края невысокого обрыва. Внизу важно плавали утки.

- Почему ты не снимаешь платок?

- Мы у монастырской стены, - ответила она, обернулась и подняла глаза на белую высокую монастырскую стену с такой нежностью, что, черт возьми, я бы тоже мог стать монастырской стеной. – Здесь мне еще тяжело снимать платок. В нем я чувствую себя лучше. Аккуратнее.

«Она, наверное, девственница, – подумал я. – И вряд ли я успею жениться на ней за эту неделю».

Захотелось столкнуть Таю в пруд. Такую совершенную и прямо в холодную воду. В отражение неба. К уткам. Посмотреть, как она будет барахтаться, и как небо разобьется под ее телом, превратившись в обыкновенные волны и брызги.

- Ты умеешь плавать? – спросил я.

- Нет. Почему ты спрашиваешь?

- Просто. Я бы поплавал сейчас.

- Холодно. В начале июня вода еще холодная. Ближе к июлю будет теплее.

«Столкнуть ее в пруд и нарушить систему предрассудков. Столкнуть и показать, что я тоже могу спасти ее».

- Идем? – предложила Тая. – Нам обратно удобнее пройти через монастырь. Нужно поспешить. В девять здесь все закрывается.

***

Длина ее юбки доходила до тоненьких щиколоток, свидетелей миниатюрных стоп, скрытых в глубинах массивных кроссовок. И как она только поднимала ноги в такой обуви? Тем не менее, шли мы стремительно. Еще немного и территория монастыря позади. А там две-три улицы и вновь гостевой дом, принадлежавший Елена, маме Таи. Забронировал номер на две ночи, но по приезде со мной случилось сумасшествие под названием «Тая», и я потратил все заработанные усердным репетиторством деньги, чтобы остаться в этой монастырской деревушке на неделю.

Ох уж эта Тая. Мне так не хотелось опять оказаться у себя в комнате и потерять ее из виду. Гостевой двор вмещал два широких двухэтажных дома. Живет ли Тая в одном из домов гостиницы или у них где-то есть еще дом, «для семьи» - я не знал, а расставаться с ней казалось невыносимым мучением.

Тем летом мне было двадцать два года. Романтический стаж составлял четыре девушки (с одной встречался год, со второй четыре месяца, с двумя было что-то вроде близости по дружбе). Но ничего подобного тому, что почувствовал к Тае, никогда прежде не ощущал. Осознавал себя умалишенным, но ничего не мог поделать. Всегда рациональный и сдержанный, превратился в пубертатный нерв. Злясь сам на себя, пытался вырвать свой разум из оков причинного места. Тщетно. У здания одежды для паломников схватил мою Таю за руку и спрятался вместе с ней за киоск «Церковная лавка».

- Ты что делаешь? – испуганно воскликнула Тая.

- Прости! - Врать сил не было. – Я не хочу уходить отсюда. Давай еще побудем какое-то время…

Гнев сменила милость. Тая улыбнулась и взяла меня за руку. В тот момент я почти уверовал в Бога. Этого просто не могло без него случиться. Проблема скрывалась рядом. То есть в разнице между истинными светлыми мотивами действий Таи и моим темным воображением. Вместо страстных поцелуев жарких губ, поглаживаний ее тонкой плавной шеи и чуть выступавших из-под тонкой белой ткани платья ключиц: вместо всего этого блаженства мне выразили солидарность в любви к Богу.

- Если честно, - краснела Тая, распаляя мое желание, - я тоже порой остаюсь в монастыре после закрытия. Когда на душе горечь…

То место, где я определял в себе душу, действительно испытало горечь - горечь разочарования. Тая же сжала мою ладонь покрепче, и мы помчались монастырскими тропами куда-то вниз по холму, минуя святой мостик и монашеское кладбище. Там находился монастырский сад. С десяток небольших яблонь, цветы, кустарники крыжовника, клубники, смородины и малины. Место это постыдно показалось уединенным. Я дал себе слово, что не посмею намекать на непристойности набожной девушке в монастырском саду. Она привела меня сюда исцелять душу! Потом Тая улыбнулась мне, и я окончательно потерял голову.

- Ты мне нравишься, - сказал я.

- Вижу, - ответила она. «Быть может это не я, а она искуситель. Все это подстроено специально, лишь бы помучить меня. Нет… Сдержанное желание – источник ненависти, Никита»: - подумал я и выдохнул.

- Послушай, - улыбнулась она опять своей этот светлой улыбкой. Змея. – В мире порой встречаются родственные души. Мама сказала, что тебе нужна помощь, потому что ты сомневаешься в Боге. Она попросила меня помолиться вместе с тобой. Поэтому мы так быстро понравились друг другу. Души наши заодно. Смотри, - она указала на солнце. Оно красной полосой заката растянулось по белоснежной стене монастыря вдали. – Красиво?

- Красиво.

«Красиво - передразнил я про себя. – Сам же попросил ее остаться». Украдкой взглянул на Таю. Она сидела завороженная и глубоко дышала. Заметив на себе мой взгляд, посмотрела в ответ. Ее карие глаза излучали свет. Красиво. И я бы поцеловал ее, если бы она не твердила эту свою бредятину о родстве душ. Нет, не так. Если бы она твердила о родстве душ, про себя называя весь этот пафос манящей бредятиной. Но она говорила и сама верила, а, значит, я должен был принять правила, хотя бы как условия игры. Если хотел остаться. А я хотел… Даже если шанса на победу не предвиделось. «Можно предложить ей близость взамен на мою смерть, - подумал я. – С радостью умру за такую красоту. Она наверняка скажет, что тогда своей близостью убьет меня. И тут между нами встанет первая заповедь. Сплошные стены и ограждения. Боже, если ты есть, пусть она меня хотя бы поцелует».

- А в каком городе ты учишься? – спросил я.

- В Нижнем Новгороде.

- А что думаешь делать после учебы? Религиоведческий факультет специфический выбор... на мой взгляд.

Она пожала плечами.

- Как Бог даст. Я бы не хотела возвращаться сюда… Но как Бог даст.

Вот те раз. Любимая деревня, любимый монастырь, а возвращаться не хочет.

- Почему? – спросил я, ухмыляясь. – Так любишь все здесь, а возвращаться не хочешь. Может, просто чувство любви ко всему здесь навязано и твоим не является?

- Нет. Я действительно люблю это место. Все куда сложнее. Если в общем, то бегу от прошлого своей семьи.

- Чувствуешь себя свободной вдали от дома?

- Напротив. Одинокой и несчастной. Но я надеюсь, что Господь дарует мне близких людей и там, где окажусь.

Тогда я подумал, что это из-за смерти отца Таи. Елена вышла замуж спустя шесть лет после его смерти, и теперь Тая жила с отчимом. О подробностях своей жизни Елена живо рассказывала во время экскурсии по дому, пока я не увидел Таю. Из приветливой простодушной женщины Елена тут же превратилась в недоверчивого родителя и строгую хозяйку гостевого дома. Я решил продолжить разведку в другом направлении.

- Ты надеешься, что Господь в будущем дарует тебе близких людей. Неужели никого нет, кроме родителей? Кого-то… близкого сердцу.

Сам удивлялся высокопарности своих слов. Надо же. Еще немного и в ход пошли бы восклицания о родстве душ и стихи о душистой черемухе. «Только не давайте этому влюбленному гитару».

- Я понимаю, почему ты спрашиваешь - тихо отвечала Тая. – Наверное, между нами любовь с первого взгляда.

- Не будем торопиться, знаешь… А у тебя когда-нибудь был парень?

- Был один. Он приезжал к нам в деревню на лето. Мы гуляли вместе, играли в мяч, потом общение стало более серьезным. И однажды он признался мне в чувствах.

- А ты?

- Он нравился мне, но не мог принять убеждений о близости мужчины и женщины только после свадьбы.

- А целоваться до свадьбы можно?

Она молчала.

- Просто где эта грань? – не унимался я. – Вот поцелуй – это запретный плод или еще нет? А взять за руку?

- Все зависит от помыслов.

- Но ведь я могу спать с тобой вне брака и при этом искренне любить, а могу повенчаться с тобой из выгоды.

- Что за глупости? – строго спросила она и задумчиво добавила. – Если любишь, будешь ждать.

- Тая? – в полумраке пространства между деревьями показалась черная тень.

- Апполианария! – радостно воскликнула Тая. – Это монахиня Апполинария! – сказала она мне так, будто я должен был разделить восторг.

- Нас не отдадут полиции? – прошептал я.

- Апполианария всегда бывает здесь ночью. Она поливает один и тот же розовый куст. Из ночи в ночь, зимой и летом.

- Зачем?

- Послушание такое, - раздался тихий скрипучий голос прямо рядом с нами. Я и не заметил, как старая монахиня доковыляла до нас. – Кто с тобой, Таисия?

- Это наш гость, - смущенно указала на меня Тая. – Мы только познакомились и уже… Кажется, что мы влюблены.

- Что ж, - Апполианалия разочарованно взглянула на меня. – Как зовут тебя, дитя?

- Никита, - ответил я.

- А я уж решила, что Адам.

- Апполианария, - осторожно спросила Тая, - скажи, а целоваться до свадьбы тем, кто любит, разрешается?

- Тем, кто любит, разрешается, - упорно посмотрела на меня Апполианария. – Только он не любит тебя.

- Пока еще не люблю, - заметил я. И не врал. Мои полыхавшие чувства могли перерасти в любовь.

– Уходите-ка отсюда, - сухо сказала монахиня, - вам здесь ночью не место.

- Прости нас, - виновато опустила глаза Тая. – Идем, - поторопила она меня.

Апполианария провожала нас долгим взглядом до самых перил священного мостика.

Идя по территории монастыря, мы не обращали на себя никакого внимания. Здесь были и другие люди. Один из мужчин почтенно поздоровался, видимо, приняв нас за каких-то достопочтенных лиц.

- Нам нужно выйти, - спокойно сообщила Тая охране, и охранник без вопросов отворил калитку.

- Не так уж тут и сложно находиться по ночам, - заметил я, когда мы отошли от монастырских стен.

- Мою семью многие здесь знают. Порой я встречала других монахинь, и они никогда не возмущались. Странно вела себя сегодня Апполинария, - Тая опасливо взглянула на меня. В полумраке она напоминала прекрасного белого призрака. Глаза ее сверкали от слез, щеки пылали. Мое сердце пропустило удар.

- Ты плачешь? – спросил я, не сумев скрыть восхищения в голосе. – Апполинария права. Мы поспешили. Всего день знакомства – очень не много для того, чтобы делать выводы. Но мы молоды. И мы чувствуем то, что чувствуем. Понимаешь? Это искренность. А разве Бог не на стороне искренности, правды… любви?

Мы дошли до единственного на улице фонаря, и я заметил - худенькое личико Таи окончательно потеряло всякий румянец, стало нежно-бледным, точно фарфоровым.

- Тебе холодно? – я снял с себя толстовку и накинул ей на плечи. Она утонула в обновке и теперь чем-то напоминала монахиню.

- Не нахожу ни единого слова в ответ, - тихо призналась Тая, продолжая не спеша идти по улице. До дома оставалось несколько метров.

- И не надо, - также тихо и раздельно ответил я. Сейчас или никогда. Чутье подсказывало нужный момент. Взял Таю за руку, склонился к ней и поцеловал в губы. Она вздрогнула и расслабилась. Губы были мягкими, горячими, нежными. «Главное не сорваться в пылкость». Понимал это почти подсознательно, поэтому сам изобразил робость и даже один раз специально вздрогнул для большей выразительности. Ей понравилось. Тая благодарно посмотрела на меня и мягко улыбнулась.

- Все будет хорошо, - прошептал я, вспомнил о своей просьбе в монастырском саду и подумал: «Есть Бог на свете».

***

Во двор гостевого дома мы возвратились порознь. Тая обернулась у ворот и исчезла за высоким железным забором. Я должен был явиться через десять минут. На ночь она все-таки оставалась в одном из домов гостиницы. Этот факт воодушевил меня.

Шел одиннадцатый час ночи. Поднимаясь на второй этаж, к себе в номер или, скорее, комнату, я рассматривал старинные портреты монахинь, висевшие на стене вдоль деревянной двухмаршевой лестницы. Хозяйка гостевого дома Елена, мама Таи, рассказывала, что ее прапрабабушка служила монахиней в здешнем монастыре. Приняла постриг в сорок пять лет. Прадедушка Таи известен до сих пор, как благодетель монастыря. Он похоронен на монастырском кладбище.

Всматривался в лица на портретах и пытался понять, кто из них та самая родственница Таи. Ни в ком из мрачных лиц не находил ни малейшего сходства с объектом моего безнадежного восхищения.

В коридоре второго этажа, между моей и еще одной комнатой, располагались три высоких узких деревянных шкафа с церковными книгами. Повсюду висели иконы. Дом старинный, масштабный, с высокими потолками и арочными окнами. Здесь царила атмосфера старины, благочестия, святости, но воображение мое, возбужденное поцелуем Таи, плевало на антураж. Весь этот назидательный интерьер рассматривался только с точки зрения мест для уединения с девушкой. Самым лучшим из которых казалась моя комната.

Как же хороша была эта девушка! Я прошел к себе, закрыл дверь изнутри и рухнул на кровать то ли в счастье, то ли в отчаянии. Не могу сказать, сколько пробыл так – в кромешной темноте, наблюдая за призраками своих желаний, пока ни зазвонил телефон и ни напомнил мне, что я скотина.

- Мам, привет.

- Привет, сынок. Уже почти полночь, а ты все не звонишь.

- Был занят.

Мама радостно сообщила новость. У Веры, моей сестры, положительная динамика и есть надежда на ремиссию.

- Ты был сегодня в монастыре?

- Да.

- Это благодаря молитве.

Только не моей. Вспомнил, что мне помогла Тая, молившаяся вместе со мной, если не вместо меня.

- И врачам, - добавил я. Сердце больно сжалось от мысли: я так страстно мечтаю о теле той, чьей души вряд ли достоин. Если бы не влечение, от которого в тот момент разрывалась моя воля, я бы решил, что ненавижу Таю.

***

Следующим утром осторожно спросил у Елены, не поможет ли ее дочь мне с поиском святых источников. Она недовольно сообщила, что Тая отправилась на утреннюю службу и вернула мне мою толстовку.

- Вчера Тая ушла домой раньше меня, - оправдывался я. – Был уже вечер, холодно, поэтому одолжил ей свою кофту.

- Спасибо.

- Что ж... Отправлюсь искать источники самостоятельно.

Источники меня мало интересовали. Я отправился к монастырским храмам.

Путь к монастырю пролегает через местный рынок. Здесь жители деревни продают то, что сами смастерили, вырастили, приготовили или перепродают то, что сами купили.

Улицы пахнут медом, деревом, выпечкой, петляют, то сужаясь до тропинки, где едва разойдутся два человека, то внезапно расширяясь в маленькую площадь с каменным фонтаном. Удивительный симбиоз: почти каждый жилой дом – гостиница. Первые этажи часто представляют собой лавку с монастырскими травами или кафе, где столики стоят прямо в саду, среди роз и герани.

Гостевой дом Елены единственный расположен сразу у монастырской стены. В нем нет кафе, столовой или сувенирной лавки: только большая старинная кухня. С утра до вечера здесь гостят паломники и нуждающиеся. Каждый приносит с собой, что может. Сама Елена все время кашеварит, убирает, кормит гостей, кур, коз, большую рыжую собаку. В тот день она еще и руководила ремонтом или строительством чего-то нового во дворе. Уходя, я наблюдал ее в окружении бравых мастеровых, которыми она руководила точно матерый прораб. Вообще сочетание мужественности с чертами покорной христианки замечал я и в Елене, и в ее дочери.

В тот момент я подумал о странном сравнении, будто душа Таи – это огромный опасный великан, например, тролль, заключенный в скалу силами традиций своего семейства.

Хорошо помню эту мысль. В минуту представления такой странной картины на глаза попался огромный, подробный макет солнечной системы, сделанный из дерева. Рядом стояли статуэтки животных, посуда, висели топоры, молоты – все из дерева. В углу прилавка выделялись пять контейнеров с металлическими крестами разных веков: от двадцатого столетия до шестнадцатого. Такая находка поразила меня даже больше деревянной солнечной системы.

- Есть еще лестовки, - сказал продавец. Он неожиданно оказался рядом. Это был мужчина лет шестидесяти, полуседой, с вытянутым бледным лицом и отечными «мешками» под болезненными синими глазами.

Наверное, я слишком зациклился на его лице, потому что безразличную усталость на нем сменило вопросительное негодование.

- А что это за кресты? – спросил я.

- Лестовки просто никто не покупает, - хмуро пояснил продавец, как будто не слышал меня. – Их носил Серафим Саровский. Он изображен на иконах с лестовкой. Лестовки использовали на Руси до 17 века, до раскола то есть…

- Мне не нужны лестовки, - прервал его я, встретив быстрый разраженный взгляд.

– Это кресты разных веков. Сам их нахожу и сам собираю.

Я как-то слышал от сестры, что археологи терпеть не могут вот таких вот собирателей. Это вроде как даже считается незаконным.

- У меня есть благословение, - читал продавец мои мысли. – Здесь меня зовут «крестосборщик».

«Врет, - подумал я, - нет у него никакого благословения».

- И макет солнечной системы у вас замечательный.

- Он дорогой.

- Это и правильно. Такая работа!

- Крест брать будешь?

- Он тоже дорогой? – съязвил я.

- Смотря какой.

- Смотря, какой век?

- Нет, - продавец тяжело вздохнул. – Смотря, какой крест.

- И как вы решаете цену крестов одного и того же столетия?

- На глаз.

Этот мужик начинал раздражать. И если бы макет солнечной системы уместился в карман или рюкзак, чтобы можно было с ним спокойно прийти в храм, я бы купил его за любую цену, только бы показать этому продавцу, что «дорого» для меня - понятие относительное. Надо отдать должное. Эффективный подход в отношении меня как покупателя. Взял наугад один из крестов контейнера «19 век».

- Сколько? – спросил я.

- Пятьсот, - ответил мужчина, недовольно поджав и скривив губы.

- А этот? – иронично спросил я, взяв другой крест из того же контейнера.

- Этот? – он внимательно посмотрел на товар. – Этот триста пятьдесят.

- Почему?

- Потому что. Как я тебе объясню, парень? Ты ведь кресты не собираешь. Этот дороже, - показал он на первый взятый мной крест, лежавший на моей правой ладони, - чем этот, - сравнил он его со вторым, лежавшим на левой ладони. – Они даже по весу разные.

Действительно: вес был как будто разный. Хотя по размеру и облику кресты выглядели одинаково. Оба словно вырезаны из металла ножницами. Распятие на них было расплывчатым, размытым.

- Возьму этот, - указал я на тот, что был назначен за пятьсот.

- Лестовку возьмешь?

- Нет.

Продавец упаковал крест в прозрачный пакетик и добродушно протянул его мне.

- Удачи, - пожелал он.

- И вам.

Некоторое время по дороге я рассматривал покупку. Крест пах миррой, был чуть шероховат, но тщательно обработан. У ворот на территорию монастыря я положил покупку в рюкзак и отправился искать Таю.

***

Нашел ее во втором из двух монастырских храмов. В храме небесно-голубого цвета. Шла служба. Прихожан оказалось сравнительно немного. Вспоминая вчерашнее воскресенье, понедельник в монастыре выглядел почти безлюдным. Тая стояла, опустив голову, и даже не взглянула на меня. Хотя по движениям ее, чуть в сторону, и скованным, еле заметным содроганиям плеч, рук: я понял, или даже почувствовал, - она меня заметила. Должно быть, вчерашний наш поцелуй и забытая на плечах толстовка, вызвавшая подозрения Елены, не давали моей любимой покоя.

Не хотелось становиться назойливым искушением. В конце концов, мои чувства все более и более напоминали искренность. Не навязывая свою компанию, остался поодаль и принялся молиться о сестре. Надолго терпения не хватило. Уже минут через десять рассматривал фрески, других прихожан и мысленно представлял Таю. Наконец не выдержал и обернулся. Она тоже взглянула на меня, серьезно, требовательно, почти с укором. Под влиянием ее строгих глаз я вдруг повернулся и зашагал к выходу. Тая вздрогнула, точно испугалась. Знал: она пойдет за мной, поэтому на паперти, спустя три ступеньки вниз скорбно обернулся и перекрестился. Тая стояла передо мной с таким видом, словно воскресила кого-то.

- Привет, - сказал я, улыбаясь.

- Привет, - тихо и грустно ответила она.

- Что-то случилось?

- Я сказала про себя, «если я люблю его, пусть он покинет меня», и ты вышел из храма.

- «Если я люблю его»?

- Не уверена. Но точно испытываю сильное чувство.

-Я тоже, - ответил спокойно, из всех сил скрывая внутреннее ликование.

- Мне бы хотелось, чтобы мы были честны друг перед другом.

- Да. Мне тоже.

Все развивалось слишком быстро. Ее красоты оказалось достаточно для возникновения в моем сердце пугающе сильного чувства. В тот день, идя с Таей к монастырским купелям, думал о том, что мое жгучее желание не охладит даже самый студеный святой колодец.

- Ты будешь окунаться? – спросил я ее, отправляясь к купели для мужчин.

- Нет, - улыбнулась она. – Подожду здесь. А после обещаю показать нечто очень важное.

С сочувствием к нравственности поймал себя на мысли, что эта ее фраза прозвучала двусмысленно. Схватил полотенце и побежал занимать очередь. В купель мы вошли вместе с высоким парнем, на вид кавказцем.

- Не местный? – спросил он.

- Из Волгограда.

Мы переодевались в плавки.

- А почему ты решил, что я не местный? – поинтересовался я.

- Ты с Таей запросто говоришь, - ответил парень. – У них ведь кто раз побывает, потом уже в этот дом не возвращается. Местные держатся подальше от этой семьи.

Я застыл в недоумении.

- Ее дед похоронен на монастырском кладбище, - удивленно заметил я.

- Верно. Они давно служат при монастыре. Только просто ли служат или искупают страшный грех?

- Ты ужастиков пересмотрел? Разве не все мы здесь, чтобы отмаливать грехи? – такой комментарий по отношению к Тае я воспринял как личное оскорбление.

- Э-э-э, - лукаво улыбнулся парень. – Да ты влюбился. Прости, брат. Я не хотел.

- Она прекрасная девушка. И семья у нее чудесная. Ее мать устраивает обеды для всей деревни.

- Верно. Да ну! Просто слухи. Не горячись. Тем более перед купелью. Прости. Я дурак.

Вода оказалась жгуче-холодной. После купели чувствовал себя потрясенным и немного растерянным.

- Ну как? – встретила меня Тая.

- Странно, - ответил я, искоса поглядывая на удалявшуюся фигуру парня. – Кто он? – указал я на него взглядом.

Тая обернулась.

- Ты про того, что в синей футболке?

- Да.

- Его зовут Мухамеджанов Женя. Работает на птицефабрике, - Тая задумалась. – Он повеса, но в сердце его Бог. Мне так чувствуется. Бывают и такие сочетания.

- Неприятный тип.

- Отчего же?

Мы направились к выходу из монастыря.

- Он сказал, что местные побаиваются твою семью.

- Возможно, - кивнула она.

- Почему?

Тая долго посмотрела на меня своими мучительно выразительными глазами. Я представил себе, как бы выглядело в них выражение удовольствия. Эта девушка становилась манией.

- Я расскажу тебе, - решительно сказала Тая. – Здесь нельзя. Поедем к месту силы.

- Месту чего?

- Силы, - серьезно уточнила Тая. – Место, где я особенно чувствую себя живой. Не боюсь.

- Не боишься кого?

- Никого.

- Глупее не придумаешь, Тая. Вот вроде бы верующие люди, а порой ведете себя, как шаманы какие-то. Хочешь со мной в уединенное место – так и скажи. Я не против.

- Мы можем воспользоваться твоей машиной?

- Конечно. Сколько пожелаешь.

Наверное, мог показаться в тот момент хамоватым и беспардонным, но я просто испугался. Отчего-то сердце мое наполнилось неосознанным страхом, спонтанным и необъяснимым. Самым удивительным казалось то, что страх добавлял перчинки к желанию, распиравшему изнутри каждый сантиметр моего тела все больше и нестерпимее. По дороге к машине поймал себя на дрожи от предвкушения чего-то жутко-приятного.

***

Мы выехали из деревни, обогнули ее справа, чуть проехали по дороге и свернули в лес.

- И ты не боишься ехать с малознакомым мужчиной в лес? – лукаво спросил я Таю.

- Говорила же, - в шутку отвечала она, - здесь я никого не боюсь.

Мы прибыли на лесную полянку, устеленную фиолетовыми цветами.

- А дорога хорошая, - рассматривал я ровные, аккуратно устеленные песком две линии лесной дороги.

- Сюда часто приезжают грибники, рыбаки - объяснила Тая. – Поэтому и гулять тут безопасно. Редко даже и зверь какой бывает.

- Но все-таки бывает, - сомневался я, проходя вслед за ней на полянку.

- Боишься? – спросила она, усаживаясь меж цветов. – Только цветы не мни. Садись вот тут, рядышком.

Я заерзал, спускаясь на траву и пытаясь устроиться поудобнее.

- И клещи, наверное, - украдкой поглядывал на то, как Тая снимает с головы платок.

- А как же? – она принялась снимать кофту. Мне стало жарко. Под кофтой оказался топик, оголявший тоненькие нежные руки и обтягивающий прелестную округлую грудь, оказавшуюся еще больше того размера, что я предполагал.

- Жарко?

- Немного. Ты хотел узнать, почему некоторые местные сторонятся моей семьи.

- Точно.

- Я постараюсь рассказать кратко.

- Не торопись.

- Что ж, - Тая серьезно и быстро взглянула на меня и виновато опустила глаза. – Только обещай, что потом скажешь мне. Все как есть.

- Что ты имеешь в виду?

- О чувствах, которые вызовет у тебя эта история.

- Обещаю.

В голосе моем уже чувствовалась грусть. Привела на укромную полянку рассказывать о своей семье. Я, конечно, сам спросил, но теперь эту часть хотелось перемотать и посмотреть, что там ближе к середине. Взял себя в руки и серьезно нахмурился, стараясь походить на внимательного слушателя.

- Никогда никому не говорила об этом, - Тая еще раз украдкой поглядела на меня. Вид мой, казалось, успокоил ее. Не зря вдумчиво хмурился. – Мама, наверное, говорила тебе, что ее прапрабабушка была монахиней.

- Да. Елена упоминала об этом, когда проводила экскурсию по дому.

- Прапрабабушку звали Мария. Существует легенда, что она не просто так отправилась в монастырь.

- Тот парень сказал, она хотела искупить свои грехи.

- Да, - кивнула Тая. – У Марии была младшая сестра, Анна. Она славилась тем, что лечила словом. От разных болезней. И вот однажды Анна познакомилась с юношей, пришедшем к ним в деревню откуда-то издалека. Сестры жили с отцом. Мать умерла еще в младенчестве Анны. Марии пришлось быть не просто старшей сестрой, а хозяйской в доме. Отец их славился на всю округу как отличный токарь. Жили, не бедствуя. И вот приютили путника. Юношу звали Захар. Он сказал, что странствует по миру в поисках жилья. Его деревню сожгли в назидание крестьянскому бунту. Семья Захара погибла. Между Анной и гостем вспыхнуло чувство. А когда дошло дело до объяснений, то Захар признался, что не было никогда никакой деревни и пожара, что и венчаться он не может, потому как колдун. За колдовство мать с отцом выгнали Захара из дома. Скитался он по миру. Анна вместо того, чтобы смириться, взялась лечить своего возлюбленного от колдовства.

- Синдром спасателя, - заметил я.

- Возможно, - слабо усмехнулась Тая. – Затея, конечно, странная. Отчаянная. Анна долго мучилась. Много слез, рассказывают, они выплакали... Только сила молитвы…

- И любви, - многозначительно добавил я.

- А как же без нее? В общем, душа Захара освободилась.

- И поэтому твоя семья особенная? Кодировали колдунов?

- Нет, - Тая тяжело вздохнула. – Не смейся, пожалуйста.

- Извини.

- Анна вскоре почувствовала неладное. Вместо молитв и благодати Божией начали мерещиться ей тени. И вот однажды ночью проснулась Анна не собой, а чудовищем. Страшной силой обладала. Могла подчинять разум людей, превращаться в зверей и птиц, губить все живое словом и жестом, призывала мертвых. Сама созналась в том Марии. Захар же пал Анне в ноги, предложил венчаться. Вроде как храм Божий будет меж ними и уйдет проклятье. Но Анна все понимала. Лишь одна она могла уничтожить чудовище. Связала веревку потуже и повесилась на лесном дубе. А вон, кстати, и он, - Тая указала на огромный дуб, стоявший на противоположной от нас стороне, за поляной.

- Чудесное у тебя местечко силы, - неуверенно заметил я.

- Не удивительно, - тихо ответила Тая. – После смерти Анны чудовище не оставило нашу семью. Являлось оно тенью покойной и много бед причинило деревне. Захар сошел с ума. Стал что-то вроде юродивого. Грозил концом света, в канаве ночевал у монастырской стены, питался, чем Бог пошлет. А Мария ушла в монастырь. Отмаливала. И у нее получилось. Исчезло чудовище. Только Захар все вопил, особенно перед Рождеством и в страстные дни поста, что придет оно обратно, чудище, и не будет от него спасением. Вот до сих пор и живем мы здесь. Спасаемся. Так люди говорят, - поспешно добавила она. – Конечно, все это… Но ведь я обещала тебе не врать.

- Ты считаешь себя чудовищем, - рассмеялся я. – Я прав? Теперь чудовище для меня будет комплиментом.

- Послушай, - повысила она голос, - я и правда чудовище. Оно под замком молитвы, под оградой монастырских стен, но стоит мне только соприкоснуться с тьмой, стоит только дотронуться…

- И тьма станет светом.

- Ты не понимаешь.

- Ну с чего ты взяла, будто ты чудовище? - Я опять рассмеялся. – Прости. Это даже звучит смешно.

- Мое влияние на тебя. Ведь оно очевидно. Ничего не делая, я уже маню, заставляю почувствовать то, чего сама боюсь.

- Заставляешь? – Стало даже обидно. – Тая, мне немного неловко, что мое состояние так очевидно для тебя. Но ты вряд ли намеренно распаляешь мою душу. Ты же не виновата, что ты такая… такая соблазнительная. Но я держу себя в руках, поверь. Мое влечение к тебе естественно.

- Нет. Это не то. В каждом человеке живет зверь. Это лучшая часть нашей души. Она настоящая, искренняя, без лжи и извращений, как живут все звери на земле. Однако… Эта часть подвластна дрессировке. В духовных практиках это хорошо. Пост помогает усмирить зверя, проявить его лучшие качества и сдерживать нежелательные животные проявления. Но если зверь сталкивается с такими, как я. С чудовищем – с тем, кто знает природу зверя, как самого себя, и владеет всеми способами дрессировки. Встретив меня – ты в опасности. Если бы я не боролась. Если бы я, осознавая, не пыталась оградить тебя.

- А ты попробуй не ограждать, - прошептал я.

- Нет, - грустно улыбнулась Тая. – Я хочу быть с тобой, сохраняя наши человеческие обличья.

- Я сам способен сохранить в себе человека. Ты правда веришь в то, что способна дрессировать меня? Это чертовски обидно!

- Мне нельзя прикасаться ни к чему, что могло бы соотноситься с тьмой, - извиняющимся тоном объясняла Тая. – Наоборот, я слишком уважаю тебя. Но стоит мне только прочесть заговор, погадать или погубить кого-то… тебя, например. Стоит только завладеть тобой вне брака, и я навсегда превращусь в ведьму.

- То есть ты способна погубить меня, овладев мной?

- Да.

- Глупости, Тая, - смеялся я. – Ты правда веришь в такую глупость? Хорошо. Я готов погибнуть.

- Но я не готова погубить тебя. И я не хочу становиться чудовищем. Когда-нибудь я окончательно уеду отсюда, буду одна и унесу это проклятие с собой в могилу.

- Подожди, подожди. То есть ты собираешься навсегда оставаться девственницей из-за какой-то легенды? Неправдоподобной, если честно.

- Раньше я так и думала, - Тая покраснела. – Но ты вызываешь во мне бурю эмоций…

- С этого места давай поподробнее.

- Встретив тебя, все темные помыслы, что были во мне, проснулись и принялись терзать душу. Я даже не могу молиться… Я постоянно думаю о тебе. Быть может, если мы поженимся, если мы будем жить здесь, молиться, как все в моей семье: если бы так, то я буду счастлива и здесь, в этой деревне, даже чудовище внутри меня покориться любви…

- Послушай, - я взял ее за руку, счастливый от одной только мысли о том, что эта странная девушка обо мне думает, - нет никакого чудовища, Тая. Ты напугана еще ребенком. Возможно, что тебя обзывали, мучили, ненавидели, но теперь ты и я – мы взрослые люди. Мы нравимся друг другу – и никакого проклятия нет. Все в твоей голове. Отпусти себя.

Она взглянула на меня, и все остальное вокруг словно ушло в ракурс, теряя четкость. Это был почти гипнотический контакт. Все мое внимание поглощали ее губы, линии шеи, ключицы – там, где пульсировала жизнь, немой вопрос и одновременно утверждение. Ее тепло, медовый аромат кожи, напряжение, дрожь, пульсация, вздохи – единственная цель, ради которой стоило мне прилагать усилия. В тот миг я почувствовал невидимые нити, крепко натянувшиеся между нами и все больше раздражавшие тело. Жжение на плечах и спине, от которого по телу пробегали мурашки.

Мы отправились с Таей домой. Не помню, что она говорила или что я думал, в моем сознании лишь один за другим складывались сценарии. Единственное, что запомнилось мне в тот вечер, это слова Елены, которая встретила меня недовольным взглядом. Стоило только зайти на кухню, чтобы выпить холодной воды и хоть немного прийти в себя от волн нашего с Таей сумасшествия: «Я уезжаю в город по кадастровым делам. Приеду послезавтра. Если вам что-то будет нужно - добавила Елена после небольшой паузы, – обратитесь к Тае. Она будет все это время вместо меня. Народу немного. Тая справиться. Вы даже не заметите отъезда управляющей».

- У вас, я вижу, не так много жильцов. Это странно. Дом старинный и единственный расположен возле стен монастыря.

- Мы не рекламируем гостиницу. Полагаемся на волю Божью. К тому же многие и останавливаются здесь только потому, что в этом доме тихо и немноголюдно.

Хах! «Немноголюдно» – слабо сказано. Я остался в доме один. Был ранний вечер. После посиделок на лесной полянке Тая убежала в соседний гостевой дом. Он стоял во дворе рядом с тем домом, где снимал комнату я, немного поодаль. Тая держалась в отдалении, холодно, даже угрюмо, и все делала вид, что очень сильно занята. Она то подметала крыльцо, то кормила кур. Наконец отправилась провожать маму. Елена уехала, а когда Тая возвратилась, я уже ждал ее на крыльце.

- Тая, - позвал я, когда она включала уличные фонари.

Она молча посмотрела на меня.

- Что-то случилось? – осторожно спросил я.

- Зря мама уехала.

- Вы строите здесь что-то. Елена должна заботиться о делах гостиницы.

- Я что-то чувствую, - тревожно призналась Тая. – Словно бы в дом проникло зло. Мама посоветовала читать молитву, если будет страшно.

- Отличная мысль, - улыбнулся я. – Тая, ты очень тревожная. Я даже иногда думаю… Знаешь...

- Говори, - вспыхнула она. – О чем ты думаешь?

- Я думаю, что, если ты почувствуешь необходимость, ничего нет плохо в том, чтобы обратиться к психологу. Наверняка это какая-то травма или расстройство. Ты напугана религией, местными легендами, испытываешь постоянное давление со стороны общества, родных… С этим очень тяжело жить.

- Мне нужно закрыть кур, - быстро прошептала Тая. – Или не закрывать? – спросила она меня так, словно вдруг вспомнила этот вопрос. – Как ты смотришь на это? Тебя не смутит?

- Нет, - она, наверное, вспомнила, что нужно обращаться со мной, как с постояльцев. – Тая… Сегодня на поляне… Я рад, что мы стали ближе.

- Я тоже… - Опять еле слышно и быстро сказала она и помчалась к дому.

- Тая!

Но она не обернулась. Без платка, в спортивном костюме, облегавшем ее стройные ножки и тонкую талию. Пшеничные кучерявые волосы завязаны в хвост и слегка касаются узких округлых бедер. Она исчезла в тени мансарды соседнего дома, точно вечерняя нимфа. По моей спине пробежали мурашки. Еще некоторое время смотрел ей вслед, и вот она вновь появилась у двери. Силуэт застыл. Я решил было, что она обдумывает следующий шаг и собирался вновь позвать ее, как вдруг почувствовал - тело сковало страшное недоумение. Силуэт вдруг спустился на колени и уполз обратно в дом, словно огромная косолапая кошка.

- Тая?! – крикнул я. Ответа не последовало.

Я доверял своим глазам. Это не была игра света. В момент, когда недоумение почти совсем превратилось в страх, по ступенькам соседнего дома спустилась и вышла во двор большая рыжая собака Таи. Я рассмеялся сам с себя. В самом деле, и это я еще предлагал обратиться Тае к психологу. Почесав дружелюбного рыжего пса за ухом, отправился на кухню греть чайник. Заплатил за комнату, а в распоряжение получил целый дом. Мне определенно повезло с выбором гостиницы. Так думал я перед той ночью.

***

Чайник закипел, когда в низкое распахнутое окно на кухню кто-то принялся залезать. Последовала небольшая суета. Я выключил чайник и принялся тревожно следить за странной сценой в окне. Примечал вокруг оружие для самообороны. Момент с ползущей тенью, произошедший на улице и объясненный мной как странное поведение хозяйского пса, все-таки еще оставлял за собой шлейф страха. Я не мог контролировать воображение, в котором теперь на кухню, через окно, залезали потусторонние существа, психи, бандиты. Но вот послышалось девичье, звонкое, милое кряхтение.

- Тая? – прошептал я. Она села на подоконник, между хлебницей и деревянными расписными банками с сушеными ягодами.

- Мама запретила мне переступать порог этого дома… не по рабочим вопросам, - весело улыбалась она. – И я решила войти через окно.

- Это совсем на тебя не похоже, - изумлялся я, сверкая лучезарной улыбкой. Ее глаза и губы словно бы пылали. На щеках игриво красовался алый румянец. – Да у тебя температура.

- Возможно, - она спрыгнула с окна и медленно подошла ко мне… совсем близко. Босоногая, в широкой футболке до колен. Возможно, это было что-то вроде пижамы. Неужели она заставляла себя уснуть, не выдержала и сорвалась ко мне. Эта мысль судорогой пробежала по всему телу и остановилась в том месте, где более всего казалась чувствительной. – Я просто пришла. Не могла оставить тебя.

- Чай будешь?

- Нет.

Я наклонился к ее разгоряченному лицу и поцеловал. От частых сдавленных вздохов тело Таи пульсировало, и я сжимал его, подавляя. Прижал к столу, на грани с гневом, последний жест подчинения и вдруг рука ее, тонкая, хрупкая, со всей мощью своей слабости уперлась мне в торс. Я отстранился, заглянул ей в глаза, но увидел в них только страх и сожаление. Вспыхнул от гнева, вырвал свою футболку из ее ладони и взлетел по лестнице, сопровождаемый насмешливыми взглядами портретов монахинь.

- Никита, - тихо звала Тая по ту сторону двери в мою комнату. Я должен был сказать.

Распахнул дверь и, стараясь не поддаваться манипуляциям ее заплаканного лица, отчеканил.

- Ты издеваешься надо мной. Говоришь праведные вещи, а потом зовешь на лесные полянки, поддерживаешь двусмысленные разговоры, сама приходишь и позволяешь, и прерываешь в самый унизительный для меня момент.

- Унизительный?

- А как иначе? Я не игрушка, Тая. Определись уже. Праведница ты или грешница. А лучше займи место где-то посередине.

Я захлопнул дверь. Дом погрузился во тьму, тишину и судороги моих пылавших от ярости и возбуждения видений.

***

Раскаяние пришло после короткого болезненного сна. «Я обидел Таю»: вспоминал в полудреме. Для нее произошедшее между нами на кухне было впервые. Я же обвинял ее в собственном нетерпении. За окном стояла глубокая ночь, в комнате кромешный мрак. Сон улетучился, оставив за собой какое-то жаркое, душное состояние. Еще и раздражение от того, что «по усам текло, а в рот не попадало». Я решился выпить чаю. Только встать с постели не получилось. Приложил усилие, пытаясь понять, в чем дело. Ничего не видно. Тело чувствую, но не могу пошевелить ни руками, ни ногами, ни головой. Мрак показался серым, когда передо мной появился человеческий силуэт, слегка дрожавший и покачивавшийся из стороны в сторону.

«Никита», - послышался тихий протяжный шепот сквозь нараставший звон в ушах.

Сонный паралич. Где-то слышал, что в таких случаясь принято читать молитву. Психологи объясняют это отвлечением внимания на текст молитвы: вера в ее силу успокаивает нервную систему и, как следствие, сонный паралич проходит. Пока обдумывал все это, тень начала медленно, чуть прихрамывая, двигаться в мою сторону. Из мрака на меня смотрели два святящихся оранжевым глаза.

Слова немногочисленных, когда-то известных мне молитв вылетели из головы. Там осталось только одно стихотворение. Я заучил его еще в девятом классе, чтобы прочесть на свидании с десятиклассницей. В стихотворении девушка с мороза пришла в дом к мужчине, не уважая его занятия и желающая, чтобы он читал ей «Макбета». Она волновала его, а ее волновали только собственные мысли. В итоге мужчина сожалел, что целуются голуби, а не он, что прошли времена Паоло и Франчески. Мне стало невыносимо душно и страшно. Оно уже ползло по мне. Вполне ощутимое и весомое. Молитвы так и не вспоминались. Поэзия не помогала. Я не мог дышать и терял сознание. Наконец молитва зазвучала. Совсем словно бы я сам вспоминал ее. Только в молящемся голосе я вскоре узнал Таю. Она читала сбивчиво, торопливо. Что-то о демонах, бесах, лукавом и о спасении души моей от всей этой компании, о наказании их, возмездии, изгнании. Существо попятилось назад. Издало недовольный рык и покорно отошло к двери. Включился ослепительный свет. На мгновение я уловил темную расплывчатую субстанцию в виде человеческого силуэта. Злобная усмешка алых губ и быстрые маленькие глазки, сверкнувшие дикой яростью и растворившиеся вместе со своим хозяином. Тая стояла у дверей бледная, взволнованная. В руках держала старинную книжонку размером с ладонь. Я пошевелился.

- Ты что-то приносил в дом? – строго спросила Тая.

Дышать не мог, не то, что говорить. Тая принялась быстро копаться в моих вещах. Я не помнил, сколько это продолжалось, но не возражал и даже будто надеялся, что у нее получиться найти там что-нибудь. Сердце выскакивало из груди. Холод и дрожь окутали тело. Кажется, я бурчал неразборчивые фразочки благим матом.

- Вставай, пожалуйста. Садись. Вот так, - успокаивала меня Тая.

Она принесла воды и, кажется, валерьяну с сахаром. Минуты ее отсутствия в комнате показались вечностью.

- Где ты это взял? – прошептала Тая, показывая на своей ладони крест 19 века.

- Купил, - прохрипел я.

- Чей он?

- Не знаю. Продавец сказал, что это крест 19 века.

- Крестосборщик?

Я кивнул, посильнее укутываясь в одеяло. Тая покачала головой.

- Говорили ему, нельзя собирать чужие кресты. Тем более, продавать их. В этом кресте живет сущность. Крест принадлежал темной душе. – Она серьезно взглянула на меня. – Теперь она придет за тобой.

- Кто она? Душа?.. Зачем? Я верну покупку обратно.

- Нет, - Тая задумалась. – Крест теперь твой. И пока душа твоя не покинет этот мир, прежний владелец не сможет забрать крест себе обратно.

- Как с волшебной палочкой, - нервно хихикнул я. Тая посмотрела на меня с упреком.

- Ага, - кивнула она. – Только защищаться вряд ли получится.

Какое-то время мы сидели в тишине, пока я не провалился в сон. Утром обнаружил, что Тая неподвижно сидит на табурете у моей постели.

- Никита, - тихо позвала она, когда заметила, что я проснулся.

- Который час? – я решил, что еще очень раннее утро, но Тая сообщила, что на часах уже половина пятого вечера.

- Ты столкнулся с силой, - напомнила она. – Я хотела сказать тебе, что это сон. Но все оказалось куда серьезнее, чем я думала.

Я ощущал себя будто с похмелья. И дрожь по телу с выступавшим на спине холодным потом мучили меня до самого ужина-завтрака. Тая приготовила блины с вареньем и чаем. Сам удивился своему аппетиту.

- Мне намного лучше, - мрачно сообщил я, съев почти все.

- Это мелисса, - задумчиво указала Тая на чай. – Она защищает от дурного глаза и нечистой силы.

Помолчали.

- Что вчера произошло? – решился спросить я.

- Во сне тебя бросало в пот. Ты дрожал… - лицо Таи стало грозным. – Это он мучил тебя.

- Кто «он»?

Тая упорно взглянула на меня.

- Я сомневаюсь. Демон это или только тень древней души. Лишь один человек может помочь нам разобраться в этом. Но нужно поторопиться.

- Не понимаю, - отчаянно сопротивлялся я. – Это какое-то безумие!

- Прошу тебя, - воскликнула Тая и тихо, раздельно добавила. – Просто поверь. Мы должны решить, что делать, пока не наступила ночь.

- А что будет ночью?

- Он придет вновь…

- Я уеду отсюда, - вспыхнул я, вскочив со стула.

- Это не поможет. Он найдет тебя где угодно, но там не будет меня. Никто не сможет помочь, и люди будут думать, что ты умер от несчастного случая или внезапная кончина твоя произошла от смертельной болезни.

- А может это ты опоила меня своей мелиссой?! – воскликнул я. – Все вы тут! Сколько я должен буду заплатить за твои спасительные молитвы? Сколько в моей крови найдут всякой всячины?

- Это нормально, - холодно успокаивала меня Тая. – Зверь в тебе чует смерть и боится, а человек не верит в чудо, оттого так чудовищно ты рассуждаешь теперь.

- Мне осточертели твои глупые рассказы про чудовищ! Я просто хотел тебя. Ясно? Ты красивая, недоступная, вся такая праведная. И мамаша твоя вдруг… - меня осенило. – А-а-а-а, - криво улыбнулся я. – Конечно. Мамочка отчалила в город, и дочка сразу приступила к делу. Да у вас тут целый семейный подряд. Пойду проверю свои вещи! Все ты успела уже обчистить за ночь?!

Я широкими шагами взлетел по лестнице и начал расшвыривать по комнате свои сумки, пакеты, одежду. Наверное, это выглядело безумно, потому что взгляд Таи выражал скорее сочувствие, чем хотя бы капельку обиды на мои несправедливые по отношению к ней выводы. Все вещи были на месте. Я без сил упал между старой деревянной кроватью и комодом, сверху разбросанного по полу хлама… и зарыдал.

Тая неслышно вошла в комнату и тихонько присела на край кровати.

- Мне порой кажется, - осторожно сказала она, - что ты не веришь только потому, что видел страдания тех, кого любишь. Твои слезы и во мне рушат веру в чудо Его. Прошу тебя. Помоги мне спасти тебя. Наполни человеческое верой и зверь покорится тебе.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь, - стонал я. – Просто помоги мне.

- Апполинария наверняка знает молитву, способную уничтожить зло. Но мы должны отправиться к ней вместе.

Я молча кивнул. Через час мы отправились в монастырь. Шел девятый час.

- Не успеем, - предположил я, когда мы стремительно передвигались мимо остатков деревенского рынка.

- Ничего страшного, - сбивчиво отвечала Тая, прерывисто дыша от спешки. – Нас впустят… Должны впустить.

***

Мы подбежали к воротам монастыря со стороны пруда, когда на часах уже было без пяти девять.

- Монастырь закрывается, - сообщил охранник.

- Мне нужно к одной из монахинь, - объяснила Тая.

Охранник поднял на нас глаза и лицо его прояснилась.

- А, Тая, это ты. Здравствуй. Только не говори, что впустил вас я.

- Договорились, - ласково ответила Тая.

- Мы ведь нарушаем порядок священной обители, - язвил я из сдавленного раздражения.

- Ты прав, - отвечала она. – Но иначе мы не узнаем, как спасти тебя.

- То есть, все-таки, быть плохими порой необходимо для спасения.

- Не знаю, Никита. Ты спрашиваешь об очень сложных, противоречивых вещах. Могу только предположить, что – да. Свет невозможен без тьмы, как и тьма без света.

- Это называется реальность.

- Тогда почему ты до сих пор не веришь в то, что происходит? Ты ведь все еще пытаешься доказать, что все происходящее – ложь. И тем губишь сам себя.

- Я верю.

- Тогда почему ты злишься?

Мы остановились у входа в монастырский сад.

- Потому что меня заставили поверить, погрузив в ужас. Неужели, если Он такой всесильный и милосердный, у Него не нашлось других методов? Почему тебя заставляют бояться смерти, погружают в страх перед ее тайной. Чтобы ты боялся, дрожал и на всякий случай верил? Почему нет средства бороться с неизвестностью, противостоять смерти?

- Смерти нет.

- Есть, Тая. Все ее бояться. А кто не боится, тот сошел с ума. Специально подавил свой разум, чтобы в сумасшествии отрицать то, что очевидно. За эту ночь у меня поседели волосы на висках. Зачем мне проходить через все это? Я жил в своем мире. Я верил в то, что видел, и меня все устраивало. Зачем издеваться надо мной?

- Наверное, потому что мы хотим сожрать Его мир, поэтому Ему приходится защищаться.

- Плевать я хотел на мир, - процедил я.

- Идем.

***

Полумрак монастырского сада олицетворял собой умиротворение. Если бы не причина, по которой мы сюда пришли, мне бы точно захотелось спать.

- Где она? – спросил я.

- Я здесь, - раздался знакомый скрипучий голос. Монахиня опять была недовольна.

- Апполинария! – позвала Тая. – Мы не видим тебя.

Апполинария появилась, как и в прошлый раз, неожиданно – справа от нас.

- Он проклят, - Апполинария не церемонилась.

- Спасибо, - буркнул я. – Может, вы еще подскажете, что мне с этим делать?

- На нем тяжкий крест, - продолжала стращать монахиня. – Не по его душе крест.

- Вот он, - Тая достала из кармана платья мою неудачную покупку.

Апполинария протянула вперед свою дрожащую ладонь. Тая положила на нее крест.

- Я так и думала, - просканировала монахиня. Так она все и думала, так она обо всем и знала. Можно было вообще не приходить и провести это мероприятие по почте. – Его крест.

- Чей? – спросила Тая после того, как молчание Апполинарии немного затянулось.

Монахиня подняла на нас тяжелый мрачный взгляд.

- Захара, - прохрипела она. – Молитву от его колдовства знает только одна душа.

- Анна… Но ее нельзя призвать, она же самоубийца, - Тая напряженно думала и вдруг лицо ее озарила мысль. – Мария! – воскликнула Тая и грустно добавила. – Только она знала молитву, которой лечила Анна своего возлюбленного, но и это невозможно… Все пропало. Некромантов в округе нет, а я не умею вызывать духов. Наверное…

- Что ты такое говоришь?! – Вспыхнула Аполинария. – Не смей даже думать об этом. Таисия, любовь к мужчине повод не доверять ему, а не губить свою душу в колдовстве.

- Что же тогда повод? – горячилась Тая. В голосе ее слышались подступавшие слезы. Я замер. Неужели она и вправду успела полюбить меня.

- Его поступки. Позволь ему спастись самому. Если кто любит, найдет силы.

- Как же он найдет силы против демона? Колдуна, губящего целый род вот уже не одно столетие! Это я виновата… Это я притянула его к себе.

- Колдуна притянула или меня? – Уточнил я. Они обе посмотрели на меня, как на дурака. И были правы. Голова моя ничего не соображала.

- И тебя тоже, - тихо прошептала Тая сквозь слезы. – Прости меня.

- Молитву получить не так тяжело, как тебе кажется, дитя, - сказала Апполинария. Я и Тая замерли.

- Где отыскать ее? – Спросила Тая сдавленным от нахлынувшей надежды голосом.

Апполинария протянула руку. Рядом с крестом на ее ладони лежал желтый старинный сверточек, размером с мизинец.

- Откуда он… - Начала было свой вопрос Тая и вдруг осеклась. Ее охватило глубокое потрясение.

- Прощай, внучка, я долго ждала тебя, чтобы помочь, если чудовище посмеет вернуться - улыбнулась монахиня. Голос ее впервые звучал ласково, звучно и чисто. – Больше мы не увидимся. И помни, что я говорила тебе. Не повторяй моих ошибок.

И она растворилась в воздухе, словно тень. Тая поторопилась вернуться обратно к дому. Близилась полночь.

***

- Ничего не бойся.

Мы с Таей устроились за столом на кухне.

- Что должно произойти? – я чувствовал себя подростком, собравшимся с друзьями вызывать Пиковую даму. – Черт… Это так странно.

- Ты ляжешь спать, - серьезно объясняла Тая. Ее уверенный вид успокаивал. – Я останусь рядом с тобой. Из креста что-то появится. Ты сталкивался с ним прошлой ночью. Это душа того самого колдуна. Мария… - она застыла на мгновение. – Все это время ее дух был рядом…

- Давай обождем с сентиментальностями, - напомнил я о себе. – Что я должен буду сделать?

- Пойми. Душа чернокнижника не может так просто покинуть того, кто забрал себе ее крест. Она должна расплатиться с тобой. Даже не смотря на то, что молитва заставит колдуна покинуть мир живых, чтобы распрощаться с его крестом, тебе нужно будет позволить колдуну исполнить твою последнюю волю.

- Что за воля такая?

- Проще говоря – тебе нужно будет, скорее всего, загадать ему желание. Этого может не случиться, но в молитве об этом сказано. Пожалуйста, ты должен загадать, чтобы душа Захара оставила меня в покое. Иначе он может напасть на меня. Тогда мне придется защищаться как ведьме, а это…

- Как ведьме? Сварить ему зелье, кидаться огненными стрелами, улетать от него на метле. Объясни, пожалуйста, я и так немного в ах… Ах, как мне тяжело, Тая.

- Если он нападет на меня, тогда мне придется подчинить демона себе. Когда две темные силы из противоположных миров сталкиваются вместе, одна должна поработить другую. В случае победы над ведьмой, мертвый колдун получает возможность вновь явиться в этот мир, захватив облик ведуньи… то есть мой облик. Чтобы не допустить некроманта к своему телу, я вынуждена буду сражаться. Только использовать придется уже не молитвы, а заговоры. Применив колдовство однажды, назад дороги уже не будет. Я подчиню себе колдуна, но на всю жизнь останусь ведьмой. Буду проклята. Чудовище навеки. Понимаешь?

- Кажется, да.

- Поэтому, если он попросит загадать ему желание, прикажи ему не трогать меня ни чарами, ни помыслами, ни словом, ни колдовским делом.

- Ни чарами, ни помыслами, - усиленно старался запомнить я. – Ни словом, ни делом…

- Ты можешь сказать как-то по-своему. Просто, чтобы он ни в коем случае не трогал меня. Только не бойся. Слышишь? С тобой ничего не случится. Обещаю.

- Меня защищает девушка, - улыбнулся я. – Что ж… Спасибо.

Тая улыбнулась мне. В ней было столько тепла, добра и света. Страх мой перерос в ощущение полусна. Мне казалось, что мир вокруг превратился в подобие сказки, истории, где красивая ведьма и главный герой будут жить долго и счастливо.

***

К полуночи Тая пришла в мою комнату. Если бы не мрачный повод этого визита, я был бы несказанно рад. Теперь же, завернувшись в одеяло, чувствовал себя приманкой для акулы.

- Разве оно тебя не увидит? – спросил я. – Почувствует, что здесь опасно и сбежит.

- Он не знает меня, - отвечала Тая, вчитываясь во врученный ей монахиней листок с молитвой. – Главное произнести все слова правильно.

- То есть может не сработать?

- Если не сработает молитва, я применю магию. Я не позволю тебе умереть. С каждым днем сила мертвеца растет. Он питается вашей с ним связью. Сегодня он перестанет быть тенью и придет в обличье чудовища. Я чувствую это.

- Как выглядит это чудовище? – у меня похолодели руки.

- Как обычный человек, - грустно улыбнулась Тая. – Не совсем даже обычный, а такой человек… знаешь… совсем не напоминающий демона. Чудовище – это как бы… осознающий себя зверь. Хищник с человеческим сознанием. Он сидит напротив тебя, и в его манере нет ничего, что выдавало бы в нем хищника. Человеческое обличие для него такое же родное. Возможно, когда-то он был человеком… Но внутри, за этой тонкой оболочкой цивилизованности, духовности пульсирует нечто древнее и абсолютно голодное. Чудовище знает, как выглядит «доброта», как звучит «сострадание», как правильно наклонить голову, чтобы вызвать доверие. Но для него мир – это лишь вечный полигон для удовлетворения голода. Это не обязательно физический голод. Жажда контроля, чувств, власти над чужой волей… Стремление сломать. Просто ради того, чтобы увидеть, как оно рассыпается. Чудовище не отрицает высокие материи, оно их «приватизирует». Оно шутит, может показаться глупым, наивным, говорить о любви, о свете и тьме, самопожертвовании с такой убежденностью, что даже святые не смогут усомниться в его искренности. Но для чудовища это лишь камуфляж. Оно охотиться. Годами может сидеть у монастырских стен не потому, что верит в силу святой обители. Оно может даже молиться или вести праведную жизнь, но в чреве его непременно сидит цель. Оно ждет, трудится, чтобы поглотить, уничтожить. В глазах его ты увидишь бездну, внимательно изучающую тебя. Чудовище улыбнется, и ты поймешь: перед тобой не человек, который стал зверем. Перед тобой – зверь, который довел человечность до совершенства, чтобы удобнее было пожирать тех, кто ему поверил.

Дверь в комнату медленно начала открываться.

- Добрый вечер, - это был тихий слабый голос. – Какое точное описание. Так можно говорить только о самом себе.

Перед нами стоял невысокий молодой мужчина. Одежда его была словно собрана из лоскутов: выцветший серый суконный кафтан, подпоясанный обрывком бечевки, и лохмотья, которые когда-то были штанами. Он смотрел на нас по-доброму и простодушно улыбался, обнажая редкие желтые зубы.

- Захар, - сказала Тая.

Мужчина недовольно поморщился.

- Я, - ответил он. – А тебя я плохо вижу, но хорошо слышу твою душу, детка моя. Она страдает.

Захар пристально взглянул на меня, и я подумал, что это какой-то розыгрыш. Тая решила подшутить, позвав своего миленького белокурого друга. Но я молчал. Предыстория к появлению этого человека все еще оказывала на меня воздействие.

- Уходи, - приказала Тая.

- Куда ж я уйду? – растерялся Захар. – Я ж только пришел. Да и дома у меня нету.

И тут он запел. Я решил, что, возможно, он пьян, или вправду вся эта семейка промышляет чем-то дурманящим. Голос его был громким, пронзительным, но приятным и звонким. Сам не могу понять, что такого невыносимого было в его песне, но спустя несколько пропетых строк я понял, о чем говорила Тая. Я вдруг почувствовал, что встаю. Не сам, а как бы под действием чьего-то усилия. Ноги мои сами подкидывались вверх, вниз. Я сопротивлялся. Отбрасывал ногу в одну сторону, она возвращалась в другую. Отползал назад, и вновь тело мое рвалось с кровати. От страха стучали зубы.

- Душу мне отдай свою

Я ее в котле сгною.

Рядом буду танцевать,

Веселиться, хохотать.

Твою правую рукУ

Превращу в белУ муку.

Твою левую ручонку

Буду бить как собачонку.

Сквозь этот нелепый смехотворный напев пробивался голос Таи. Тело мое успокоилось. Таин голос был все сильнее, громче и вот совсем перекрыл песенку Захара. Он протяжно завыл и сел у двери, несчастно поджав колени к груди.

- Покарает, видит Бог,

Кто сиротке не помог.

Кто духовному аскету

Со стола зажал котлету!

Тая продолжала вторить молитву. Вскоре нелепости и гнусности Захара прекратились. Мне стало совсем смешно, глядя на этого шута. Гипнотизер, шарлатан, переодетый мошенник, но точно никаких демонов в этой комнате не было. «И как я мог так опростоволоситься?! – думал я, глядя на корчащего рожи «мужчинку». – Цирк устроила. Что ж… Поиграем».

- Говори, чего надо тебе?! – завизжал Захар.

Тая серьезно взглянула на меня.

- Загадывай желание, - торопила она.

Я взглянул на Захара. Он внимательно посмотрел на меня в ответ и радостно улыбнулся.

- Поглощу! – закричал он и бросился на Таю.

- О чем ты подумал? – отскочила она к окну. – Что ты загадал?

Сам не знаю, что случилось со мной тогда. Я оказался между тьмой и светом. Между бунтом и покоем. Между здравым смыслом и страшной сказкой. Не верил, что весь этот «концерт» с демоном правда возможен и ехидная, злая мысль проскользнула сквозь мой трезвый, точный, холодный разум: «Если бы знали вы, шарлатаны, чего я на самом деле хочу». Именно в этот момент Захар широко улыбнулся в ответ, и меня охватил подлинный ужас.

Захар полз к Тае точно обезьяна. В нем не осталось и следа от прежнего милого шутовства.

Тая выпрямилась как струна, вытянула руку вперед и прошипела хриплым, страшным, не своим голосом: «Не подходи».

И зазвучали другие слова. Совсем иные, не похожие на прежнюю молитву. Захар завизжал, задергался, скукожился. Он бился в конвульсиях, рыдал и матерился. Наконец все стихло.

- Век служить тебе буду, ведьма, - выдохнул он. – Окромя последней воли его.

Я замер. Захар взял из рук Таи крест, положил его перед собой и, словно бы начав упираться головой в пол, исчез. Не заметно, так будто произошел умелый фокус. Тая сняла с себя одежду и приблизилась ко мне. Я тщательно выпрашивал у своей совести хотя бы каплю сопротивления или сожаления. Сложно остановить себя, когда вкуснятина уже на языке. В моих мечтах не было того, чего бы в ту ночь не исполнилось.

Проснувшись, обнаружил, что Таи рядом нет. Спустился на кухню и к несчастью своему встретил там Елену. Она ждала меня.

- Вот, возьми.

- Что это?

- Возврат за оставшиеся дни пребывание здесь. После обеда гостевой дом закрывается.

- Что за бред? – Я внимательно вгляделся в ее суровое выражение лица. – Это из-за Таи?

- Бери и уезжай отсюда.

- Где она? С ней что-то случилось?

«Если Тая погибнет из-за меня, - пронеслось в мыслях, - я не переживу этого».

- Послушайте, - успокаивал я Елену. – Я люблю вашу дочь. Люблю. Вы мне не верите? Можете не верить, но это так. И чтобы не случилось вчера ночью... Мы будем счастливы.

- Тая была права, - усмехнулась она, - как ловко ты все расставляешь вокруг себя. Раньше надо было думать о ней. А теперь… Если уж ты так ее любишь. Иди, вызволяй свою любовь.

- Где она? Скажите. Прошу вас.

- В монастыре, как обычно. - Она прикусила губу и через преодоление исправилась. – То есть – нет. Нет больше для нашей Таи дороги в монастырь. Бродит она вдоль стен и только.

Елена закрыла лицо ладонями и затряслась от рыданий. Я выбежал из дома искать Таю.

***

Долго не мог найти ее. Обежал территорию монастыря, зашел в два храма – Таи там действительно не было, отправился вдоль монастырской стены и в той ее части, что смотрела на пруд, заметил Таю. Ее фигурка в длинном белом платье медленно бродила у монастырской стены, огороженной от набережной узкой канавой.

- Тая! – крикнул я. Она обернулась. – Тая, - подбежал я ближе, - прости меня. Что с тобой?

- Все, как и должно быть, - вдумчиво произнесла она, точно ища чего-то в моем лице. – Я ведьма, Никита. Тебе не место возле меня.

- Еще как место, - я чувствовал, как радостно восклицаю, улыбаюсь и размахиваю руками, совсем будто издалека. В глубине души маленький я ужасался переменам во взгляде этой девушки, ставшем пристальным, холодным, враждебным. Осторожно подметил неподвижность и мрачность в выражении ее лица. Она перестала быть яркой, светлой, нежной. Поблекла, покрылась тенью, больше не была ослепительна. Радостно восклицая, что люблю ее, сам себе не верил и с болью отмечал, что это больше не та девушка, которую я так любил прошедшей ночью. – Тая, я люблю тебя. Мы будем молиться, и Господь простит нас. Я сейчас пойду в храм и буду просить за тебя, за свою сестру – за нашу семью… Отправлюсь домой, сообщу, что женюсь, что нашел здесь свою любовь. Мама будет так рада! Что ты делаешь?

Тая всматривалась во что-то у подножия монастырской стены. Я подошел ближе.

- Откуда она здесь? – спросил я.

- Я помогла ей вырасти этим утром, - Тая говорила о темно-розовой розе, нежно и пышно цветущей рядом с холодным камнем.

- Ты выйдешь за меня? – спросил я словно бы испугавшись этой прекрасной розы. Мне казалось, что Тая вот-вот убьет меня или из креста за мной явится демон.

- Выйду, - от пристального взгляда ее черных глаз по телу пробежали мурашки. – Поспеши в храм, помолись, поезжай к себе, предупреди маму, но знай. Если ты вдруг не вернешься, у подножия этих стен веками будет бродить чудовище. Из ночи в ночь оно станет срывать эту прекрасную розу, зимой и летом… из ночь в ночь.

- Что ты несешь? – мне захотелось ее ударить. Отвратительно наглым и раздражающим казался мне ее вид. – Я не заставлял тебя спасать меня. Не заставлял ходить ко мне по ночам. Да я и крест-то этот купил, тебя ища.

Она отвернулась и медленно зашагала прочь. Платье ее было точно саван. Когда-то небесно-синий платок теперь напоминал мне холодный, мертвенный цвет.

Я еще раз взглянул на прекрасную розу. Неужели же я никогда больше не буду счастлив с кем-то, кто не станет меня ненавидеть. Неужели же из чувства страха, долга перед этой привыкшей манипулировать людьми мнимой праведницей я состарюсь и умру подле нее, вечно чувствуя себя виноватым. Человек сам несет ответственность за свою жизнь. Тая медленно удалялась, и чем дальше становилась она, тем мне дышалось легче. Всегда ли она будет такой тонкой, грациозной, если за одну ночь успела растерять и свет, и нежность, и чистоту свою. Спать с жирной, морщинистой старухой? Я лучше умру.

Собрал вещи, сел в машину и покинул эту злополучную деревушку. Я больше не вернулся ни к ней, ни к себе. И все, что сказала Тая, сбылось. Неважно, трещит ли мороз, сковывая землю, или летний воздух густ от ароматов трав – из ночи в ночь, из тьмы, у монастырских стен бродит чудовище.

Каждую ночь оно предвкушало вновь распустившуюся розу, втягивало запах цветка с жадностью, а затем грубые лапы срывали бархатные листья, клыки впивались в хрупкие стебли, чудовище ломало их и пожирало с глухим хрустом. Розы не замечали уродства своей погибели, видели в ней лишь страшную, завораживающую силу.

Но время точит не только камень. Годы и века сплелись в единый узор, и чудовище начало замечать перемену. Розы все так же расцветали, но их трепет уже не вызывал прежнего восторга. Лепестки съеживались от смердящего дыхания, шипы казались острее и настойчивее впивались в лапы. В молчаливой гибели цветов сквозило отвращение.

В отчаянии чудовище побрело к домику у монастырской стены – к ведьме, что знала его секрет.

- Я не чувствую того, что прежде, – прорычало оно.

Ведьма усмехнулась.

- Ты стареешь. Затылок отдаленно чует дыхание смерти. Твоя сила иссякает, и чары слабеют. Розы чувствуют тлен, немощь. Хочешь их благосклонности? Плати. Приноси им дары, чтобы они терпели твое уродство.

И чудовище начало платить. Сначала оно принесло капельку росы, сверкающую, как алмаз, на листе кувшинки. Роза приняла ее, и ее лепестки дрогнули чуть менее брезгливо. Потом оно принесло лунный луч, пойманный в осколок обсидиана. В следующий раз – песню соловья, запертую в пустой раковине. С каждым годом даров требовалось все больше. чудовище тащило к стене самоцветы из недр земли, перья диковинных птиц, жемчуг со дна рек.

Но каждый новый подарок лишь острее напоминал ему о собственном безобразии. Сияние камня подчеркивало тусклость его шерсти, нежность пера – грубость его когтей. И чем щедрее были дары, тем сильнее оно ненавидело эти цветы, требующие все новой и новой платы за право их уничтожить. «Алчные твари! – бормотало оно, ломая очередной стебель. – Так вам и надо!»

Шло время и вот однажды ночью чудовище вновь пришло к монастырской стене, согнувшись под тяжестью своих подношений. У ног розы лежали горы сокровищ, способных ослепить короля. Но когда чудовище протянуло к ней свою когтистую лапу, цветок содрогнулся так, словно его коснулась сама проказа. Лепестки сморщились, съежились, почернели от одного лишь прикосновения.

Терпение чудовища лопнуло. Дикий, полный боли и ярости рев разорвал ночную тишину. Оно вцепилось в розу, разрывая ее на клочки, втаптывая лепестки и дары в грязь, круша все вокруг, пока на земле не осталось ничего, кроме изуродованного месива.

Спустя много ночей, обессиленное и сломленное, оно снова пришло к ведьме, встретив ее на уединенной лесной полянке. Слезы текли по его морде, смешиваясь с грязью и слюной. Оно упало на колени перед старой каргой.

- Скажи мне… – прошептало чудовище, задыхаясь. – Я такой старый, безобразный, смердящий… Но ты… ты бы любила меня?

Ведьма долго смотрела на него своими выцветшими глазами, в глубине которых не было ни жалости, ни лжи.

- Любила бы, – просто ответила она.

И, сказав это, старая ведьма ушла прочь, оставив чудовище на растерзание розам.