Идиллия

Уильям проснулся до того, как солнце коснулось крыш. Несколько секунд мужчина лежал неподвижно, впитывая непривычную тишину дома — без грохота военного лагеря и ругани командиров. Снаружи вовсю перекликались птицы, а откуда-то издалека доносился сонный мотив пастушьей дудки.

Он поднялся без лишних движений, и в комнате начался привычный ритуал. Соломенный матрас был свернут, одеяло — сложено прямоугольником, без единой складки. Сапоги замерли у лавки носками к двери, строго параллельно, как гвардейцы на посту. Ножны на полке, ремень на крючке.

Уильям провел ладонью по дереву — скорее по старой привычке, чем из недоверия. Пыли не оказалось. Он едва заметно, но с удовлетворением кивнул самому себе. Мир был в порядке. Порядок был в мире.

Но в итоге всё обернулось иначе. Бывший вояка просто не мог пройти мимо: старый рыцарский обет — помогать всем страждущим и нуждающимся — въелся в него так же намертво, как и мания чистоты. Он сам твёрдо решил, что девчонке нужно дать кров, превратив жалость Эммы в свой личный, священный долг. И теперь эта непредсказуемая особа делила с ними дом.

Вся их скромная крестьянская лачуга состояла, по сути, из одной главной комнаты с закопчённым очагом, крепко сбитого стола да двух лавок, которые они с новой гостьей любезно поделили между собой. Самой же хозяйке, Эмме, принадлежала отдельная крошечная спаленка за тонкой дощатой перегородкой.

Уильям втянул носом воздух, пахнущий сухими травами и остывшей золой, и тихо выдохнул. Бесконечные военные походы и лязг ржавых доспехов остались в прошлой жизни. А здесь он наконец смог почувствовать себя дома.

— Нужно будет раздобыть хорошей муки и свежих яиц… — прошептал он, позволив себе короткую улыбку.

На рассвете пахло речной прохладой и мокрой хвоей. Он кивнул паре знакомых лиц и скрылся в улочках деревни. Мука, тёплый хлеб, обжигающий ладони через ткань… Он возвращался с тем редким чувством довольства, которое дарит только идеально спланированное утро.

Идиллия скончалась прямо на пороге.

Сначала он не понял, что именно не так. Просто само пространство дома внезапно стало чужим, будто ночью внутрь пробрался лесной дух и решил испытать его терпение. Лавка Одиэль пустовала. От этого угла тянуло чем-то прелым — Уильям поморщился, но прошёл дальше. Поставив покупки на стол, он огляделся внимательнее.

Кружки. Они стояли не так. Совсем немного, но всё равно не так: ручки были повёрнуты в разные стороны, словно кто-то брал их и возвращал на место безо всякого уважения к здравому смыслу. Ведь каждому ясно, что они обязаны смотреть строго к правому краю полки — чтобы посуду можно было перехватить одним лёгким движением, не теряя драгоценных мгновений на выкручивание кисти.

Половник, который всегда висел у очага, дезертировал.

Скалки не было вообще. Как и одной маленькой поварёшки, которую он лично вчера клал сушиться у стены.

Уильям медленно взглянул на потолок, надеясь, что ответы сами спустятся оттуда. Стиснув зубы, он начал восстанавливать справедливость. Развернул кружки. Проверил крючки у очага ещё раз. Нет, половник действительно исчез!

— Дом без завтрака — это катастрофа, а дом без поварёшки — это простое неудобство, — пробормотал он, пытаясь успокоить внутренний трибунал.

Тесто для пирога пришлось раскатывать пустой бутылкой из-под масла. Это мелкое унижение жгло его гордость больше, чем недавняя попытка ограбления.

— Тебе чем-нибудь помочь? — раздался сонный голос Эммы. Она выглянула из своей комнаты, потирая глаза и затяжно зевая.

Уильям лишь коротко кивнул на стопку посуды. Эмма принялась накрывать на стол, но у рыцаря, казалось, появились глаза и на затылке: стоило ей поставить кружку, как он, не отрываясь от шкварчащего котелка, оборачивался и правил положение ручки. Та же участь постигла и вазу, которую он подвинул, пусть и на пару фаланг в сторону, но всё же подвинул.

Эмма вздохнула и принялась за приборы. Уильям захватил все выдвижные ящики под свою тактическую схему: в первом сиротливо лежали три ложки, во втором — четыре вилки, в третьем — два ножа. Решив, что это чистый абсурд, Эмма сгребла скудные приборы в охапку, чтобы вернуть их в один общий отсек. Однако Уильям оказался тут как тут и резко перехватил её запястье.

— Почему нет, Уилл? — возмутилась Эмма, выдёргивая руку. — У нас в доме места нет, чтобы так пустоту сортировать! Так ведь удобнее, а у меня появится ещё один ящик под ленты!

— В моём доме за готовку отвечаю я, — спокойно ответил он, возвращая каждую ложку на место. — Значит, всё будет лежать так, как удобно мне.

Он снова обернулся к очагу, бросив напоследок:

— И салфетки поправь, пожалуйста. Они должны лежать параллельно краю стола.

Эмма замерла, чувствуя, как внутри закипает глухое возмущение:

«Вечно он всем недоволен! И если это его дом, то кто я вообще здесь? — подумала она, глядя перед собой. — Приютила, называется, странствующего рыцаря…»

Она начала нервно комкать салфетку, но глаза невольно задержались на фигуре Уильяма. Его рукава были закатаны, обнажая мощные предплечья, испещрённые шрамами. Эти отметины воина смотрелись странно и даже нелепо в сочетании с кухонным передником, повязанным поверх одежды. Уильям ловко шуровал в котелке, помешивая завтрак с той же сосредоточенностью, с какой, вероятно, орудовал клинком.

Лицо Эммы погрустнело, и она изо всех сил попыталась вновь разгладить проклятые салфетки. Она чувствовала себя рекрутом на первом смотре — ей одновременно хотелось впечатлить его и послать к чёрту.

Из раздумий её выдернуло нечто, возникшее на пороге. То ли человек, то ли ожившее корневище. На второе это походило гораздо больше. Из-за спутанных волос — гнезда из перьев и невесть чего — и совершенно чумазого лица Эмма подумала, что к ним забрела бродячая старуха.

За собой она затащила два огромных баула — каждый размером с упитанного кабана. Мешки с противным шуршанием проехались по свежевымытому полу, оставляя за собой жирные тёмные полосы, и с глухим стуком упали прямо у лавки. Эмма вытаращилась на это создание, не зная, смеяться ей или звать на помощь.

— Привет?.. — неуверенно выдавила она.

— О, Оди, ты как раз вовремя! — отозвался Уильям, невозмутимо водружая пирог на стол.

Эмма моргнула, пытаясь осознать реальность, в которой этот комок лесной грязи и её чистюля-рыцарь мирно сосуществуют.

— Ладно… — она всё ещё сомневалась. — Присаживайся, мы тут… накрыли.

Одиэль (это всё-таки оказалась именно она!) взглянула на стол. На безупречно выровненные столовые приборы, ножи, салфетки с изящной цветочной вышивкой и тарелки, расписанные тонкими узорами.

Она поморщилась с таким видом, будто ей предложили съесть дохлую крысу, — явно не оценив помпезность, которую они развели в крестьянской дыре. Не тратя времени на церемонии, она отломала кусок пирога грязными руками, оставив на светлом тесте отчётливые серые отпечатки.

Вгрызаясь в корочку, она задумчиво пожевала и одобрительно кивнула:

— О, слушай… а недурно. Рыцарь, ты неплохо ладишь с печью!

После этого она подхватила всю тарелку целиком и, шаркая, понесла её к своей лавке. Там она уселась и начала со зверским аппетитом уминать завтрак.

— Ну чё? Чем сегодня заниматься будем? — сквозь жевание пробухтела девушка. — Я уже все дела сделала. Как вы тут обычно развлекаетесь?

Рыцарь скривился при виде её «манер», но всё же ответил:

— Готовим, убираем, занимаемся огородом, — методично перечислил он. — И шьём. Иногда я помогаю Эмме с заказами, а потом мы отвозим их на местную ярмарку…

— Невероятное веселье… — ответила Оди, затем небрежно бросила пустую тарелку на стол и пару раз громко хлопнула ладонями, рассыпая вокруг фонтан крошек. Уильям медленно отложил вилку. Его взгляд, острый как бритва, застыл на грязных полосах и крошках, изуродовавших его идеальный пол.

— Одиэль, ты, кажется, перепутала дом с лесом. Здесь так себя вести нельзя. Убери свои вещи, иначе я за себя не ручаюсь.

— Угрожать мне решил, рыцарь? — Оди медленно подняла руку, в которой зажала кривую палку, и угрожающе направила её на Уильяма. — Я тоже могу и ножичком — чик-чик, пока ты сладко спишь.

Уильям резко перестал жевать. Они метнули друг в друга ненавидящие взгляды; воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, как перед грозой.

— Что ж, я сам виноват, что не объяснил сразу…

С этими словами он медленно поднялся с места.

— Раз уж ты теперь остаёшься здесь, — сказал Уильям, подойдя совсем близко, — запомни несколько правил.

Голос у него был пугающе спокойный. Он навис над девушкой мрачной тенью, отчего Эмме стало совсем не по себе.

— В доме всегда должен быть порядок. Если взяла вещь — вернула туда же. Если не знаешь, где её место, не придумываешь сама, а спрашиваешь меня.

Но Одиэль, кажется, это только больше забавляло:

— А если не спрошу?

— Значит, потом переделаешь. Любая вещь должна лежать так, чтобы её можно было найти с закрытыми глазами.

Одиэль вопросительно взглянула на Эмму через плечо Уильяма. Та растерянно развела руками, будто заранее просила прощения.

— Едим за столом, умываемся из бочки, на полу не мусорим, — продолжал он всё так же невозмутимо. — Если что-то пролила — вытерла сразу. Если испачкала — отмыла сразу. Простые правила. Справится даже ребёнок.

Тут Эмма, почуяв шанс разрядить обстановку, оживилась:

— Уильям, кстати! Я вчера такие пуговицы на рынке урвала к большому заказу — просто восторг! Как раз сделаю сборки на ткани под стать формам госпожи Брунгильды. Вот, это будет настоящее загляденье… — неловко улыбнулась она.

Одиэль удивленно вскинула бровь:

— Какая ещё Брунгильда? В наших-то краях?

— Да это Фёкла, зажиточная купчиха, — пояснила Эмма, бережно доставая из сундука свёрток тяжёлой рубиново-красной ткани, с которой она буквально сдувала пылинки. — Сдружилась с баронессой и теперь требует величать её на имперский манер. Но платит щедро! Если я уложусь в месяц и смогу её впечатлить, она расскажет обо мне своим подругам. Это наш шанс, ребята! Наконец-то сможем купить нормальные кровати вместо этих гнилых лавок.

Лицо Уильяма при виде алого сукна и пуговиц мгновенно преобразилось. От недавней суровости не осталось и следа — он улыбнулся с почти детским, восторженным азартом.

— Правда? Покажи!

Одиэль медленно покрутила пальцем у виска, глядя на эту парочку, которая с искренним воодушевлением бросилась обсуждать фурнитуру.

— Мда… Позовите меня, когда начнётся что-нибудь действительно стоящее. Например, пожар или резня.

***

Первое время Одиэль честно пыталась соответствовать новым порядкам. Она упрямо заставляла себя отряхивать сапоги перед самым порогом, чинно усаживалась за стол вместо того, чтобы забиться с куском пирога в тёмный угол, и даже пыталась складывать свои находки туда, куда ей было указано.

Но Уильям не принимал компромиссов вроде «достаточно нормально». В его мире существовало только одно понятие — «идеально». Стоило Оди небрежно сложить шерстяную накидку, как рыцарь тут же подскакивал переделывать:

— Ты сложила её не той стороной наружу! — привычно причитал он, методично заглаживая складки ладонью.

Вязанку дров прислонили у порога? Кощунство! Там положено стоять только сапогам — носками к выходу, каблук к каблуку, и никак иначе!

«Одиэль, убери!», «Одиэль, переставь!» — только и слышала она на протяжении месяца. То салфетки повёрнуты не тем краем, то вещи висят не под тем углом. Одиэль переделывала раз за разом, пока внутри неё не начало закипать глухое бешенство. Она чувствовала, что её не учат, а дрессируют, как собаку на псарне.

Ситуацию, и без того непростую, усложнял причудливый талант Одиэль тащить в дом всё подряд. Она хватала вещи охапками, не глядя, а потом часами самозабвенно копошилась в мешках. Когда свободное пространство в лачуге подошло к концу, Уильям без лишних церемоний начал выносить всё, что мозолило ему глаза. Стоило Одиэль отлучиться хотя бы ненадолго, как с полок таинственным образом исчезали все её свежие сокровища.

Куда наёмник всё это девал — оставалось такой же загадкой, как и то, где Одиэль умудрялась это находить. Пока девушка носилась по окрестным кустам в поисках пропажи, она тут же натыкалась на что-то новенькое (или хорошо забытое старое) и с торжествующим видом волокла обратно. В этом безумном круговороте мусора и устава все трое окончательно потеряли покой.

Эмму же до определённого момента весь этот хаос нисколько не смущал. Оно и немудрено, ведь за баррикадами из мешков и хлама внимание «командира» до такой степени ослабло, что Эмма без малейшего сопротивления провела свою диверсию: пока тот был занят, она, аки лазутчица, пробралась на кухню и высыпала свои ленты в заветный ящик. Эта территория была взята без боя — по заветам лучших мастеров войны.

Однако триумф длился недолго. Радость хозяйки быстро угасла, когда путь к рукомойнику превратился в полосу препятствий, требующую едва ли не цирковой ловкости. Ладно ещё гора драной сбруи на проходе (будто бы у них была лошадь!), но когда посреди комнаты материализовалась прогнившая лодка на случай наводнения — до Эммы запоздало дошло: её тихий дом превратился в поле боя двух непримиримых армий, а она оказалась случайным мирным жителем на линии огня.

***

Однажды вечером Одиэль с сияющими глазами извлекла из потайного кармана маленький деревянный гребень. У него не хватало доброй половины зубьев, лак облупился, но девушка глядела на него как на величайшую драгоценность.

— Это он! — выдохнула она, прижимая находку к груди.

Эмма отложила шитьё и с любопытством взглянула на обломок:

— О чём ты, Оди?

— Это гребень! Тот самый, который мне мама подарила перед ярмаркой!

Эмма и Уильям невольно переглянулись.

— Знаешь… твои родные края ведь за сотни вёрст отсюда, — осторожно начала Эмма. — Ты уверена, что это правда он?

Но Одиэль будто не слышала. С тихим, затаённым счастьем она принялась бережно расчёсывать им свои спутанные тёмные пряди.

Осколок за осколком она пыталась склеить разбитый витраж собственной памяти. Перед глазами девушки оживало прошлое, некогда грубо перечёркнутое чужой жестокостью. История оказалась до боли знакомой жителям южных земель Рассветного края: во время очередного набега пиратов её деревне просто не повезло. Дома выжгли до углей, а вся прежняя жизнь обратилась в одно сплошное пепелище.

Уильям лишь мрачно поджал губы, наблюдая за происходящим. Для него сентиментальность была пустой роскошью, граничащей с глупостью. Память? Память должна жить в голове, а не гнить по углам в виде трухи, щепок и чужого тряпья. Какая разница, чей это был гребень, если от него в избе только лишняя грязь? Слишком много чести — превращать жилой дом в могильник для воспоминаний.

Дождавшись следующего утра, когда лачуга наконец опустела, Уильям с холодным воинским расчётом принялся за дело. Он решил вычистить дом раз и навсегда — вымести саму мысль о том, что здесь поселился кто-то чужой. Под раздачу пошло абсолютно всё: ржавые подковы, пустые тубусы, заплесневелые корзины и треснувшая лютня. Заодно в мусорную кучу отправился и злосчастный щербатый гребень.

Когда Одиэль вернулась, лачуга встретила её стерильной пустотой, без намёка на то, что она тут когда-то жила. А у порога стоял Уильям, невозмутимо отжимая половую тряпку в ведро.

Взгляд Одиэль заметался по пустым полкам, в глазах вспыхнул дикий, панический ужас, который в мгновение ока сменился слепой яростью.

— Что ты натворил?! — взвизгнула она, коршуном налетая на наёмника и вырывая ведро из его рук. Вода с плеском окатила его сапоги. — Хоть верёвки-то эти оставь!

Она судорожно вцепилась в охапку пахнущих речной тиной канатов — единственное, что у неё теперь оставалось и что Уильям пока не успел выбросить. Пока что.

— Я полдня выгребал твой мусор, а ты снова волочешь в дом тину?!

— Мусор?! — задохнулась от обиды Одиэль. — Ты даже мою одежду выбросил и… тот гребень… Оставь хотя бы их… Если случится беда, эти верёвки спасли бы нам жизнь!..

— Да какая ещё беда? Что опять стряслось? — послышался из комнаты приглушённый, усталый голос Эммы.

Одиэль готова была драться зубами за эти грязные канаты — просто назло, раз уж мамин гребень канул в небытие. Сами по себе верёвки ей были даром не нужны, но терпеть эту тиранию больше не оставалось сил.

Уильям на секунду осёкся, не сделав попытки отобрать мотки. Его внутренний штабной офицер машинально включился в расчёт рисков:

— Да, весенний паводок в низинах бывает опасен, — на полном серьёзе вдруг признал он.

— Ого, кажется начал меня понимать... Удивительно!

Эмма вздохнула, не отрываясь от шитья:

— Ну, если вам удастся развернуть пару рек с другого конца Версидии прямо под наш порог, зовите — я тоже начну паниковать. А пока у нас тут только пыль скрипит на зубах.

— Хорошо, тогда набег пиратов! — не сдавалась Одиэль, сверкая глазами.

— Пиратов? Хм… — Уильям задумчиво потёр подбородок. — С морскими разбойниками я пару раз сцеплялся. Крайне настырные твари… Надо бы дубовый засов на двери укрепить.

— В наших краях отродясь пиратов не водилось, — вставила Эмма, аккуратно выводя шов.

— Вот потому и надо быть наготове! — Одиэль победно тряхнула мотком перед носом наёмника. — Они всегда нападают без предупреждения, уж поверь мне на слово!

Эмма не стала больше спорить. Она молча склонилась над рубиновым бархатом для платья Брунгильды, стараясь не слушать перебранку. Прямо сейчас она пришивала тончайшую, невесомую вуаль к разрезам на пышных рукавах. Одно неловкое движение из-за этих криков — и нежная ткань пойдёт стрелками, похоронив мечты о нормальной кровати.

— И всё-таки в доме всё обязано лежать на своих местах, по уставу, — упрямо буркнул Уильям, разворачиваясь обратно к очагу. — Проход к двери всегда должен быть свободным! Это базовое правило полевой фортификации!

— А у меня всё самое нужное всегда под рукой, — с ядовитым торжеством парировала Одиэль, с силой запихивая канаты ногой под лавку. — Или под ногой. И не учи меня отбиваться от пиратов! Я, в отличие от тебя, видела, как родную деревню сжигают дотла… вместе с людьми, запертыми по домам.

Уильям замер на полушаге. Он долго смотрел на тёмные брёвна стены, а затем глухо обронил:

— Может, и видел.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Эмма грустно вздохнула: один строит идеальный маршрут отступления, выравнивая кружки по линейке, другая готовит спасательные снасти для пиратского потопа посреди сухой равнины. Дом мечты, ничего не скажешь.

Уильям тряхнул головой, прогоняя наваждение, и шагнул от печи в сторону стола. В то же мгновение носок его сапога с силой зацепился за те самые проклятые мотки, которые Одиэль бросила у самого входа.

Раздался грохот. Рыцарь чудом удержался на ногах, взмахнув руками, но его терпению окончательно пришёл конец:

— Одиэль! Да сколько ж можно?! Никаких тебе верёвок! Ты ведёшь себя хуже дикого зверя! Проваливай отсюда сейчас же!

— Уильям, прекрати! — крикнула Эмма, бросив работу и решительно встав между ними.

В глазах наёмника мелькнуло искреннее, ошеломлённое недоумение:

— «Прекрати»? Мне не послышалось?

— Да, Уильям, прекрати! — повторила Эмма и тут же сжалась от собственной дерзости. Нижняя губа предательски дрогнула, но она упрямо заставила себя продолжить, смягчая тон: — Одиэль… она правда старается. Просто в этом доме в последнее время стало слишком много уставов. Нельзя выучить их все даже за месяц. Пожалуйста… не будь так строг к нам обеим.

Одиэль, наблюдавшая за их перепалкой, лишь тяжело выдохнула. Не говоря ни слова, она взяла холщовую сумку, перекинула лямку через плечо и зашагала к выходу.

Эмма испуганно оглянулась на Уильяма. Тот с усмешкой уже стоял у пустой полки и с остервенением тёр её сухой тряпкой, будто бы окончательно добившись того, о чём так давно мечтал.

Не раздумывая больше ни секунды, Эмма выскочила на крыльцо и припустила по разъезженной колее. Одиэль успела дойти до поворота на столицу.

— Ты… ты куда? — растерялась Эмма, метнувшись за ней.

— Туда. Его всё равно не переделать, — глухо бросила Одиэль. — Даже у тебя не выйдет. Если честно, в лесу мне было спокойнее, чем в этой казарме. Я не просила лепить из меня послушную монашку!

— Стой! Подожди же! — задыхаясь, крикнула Эмма и вцепилась в её пыльный рукав, словно в спасительную соломинку. — Вернись, прошу тебя!

— Но я же нарушила все его любимые правила! — буркнула Одиэль, поправив лямку сумки.

— Да, с ним бывает непросто. Но я привыкла, — глухо ответила она.

Одиэль медленно обернулась. В её глазах сквозила колючая горечь:

— Ну и зачем я вам тогда? Чтобы служить мишенью для его криков?

— Глядя на вашу войну, я вспомнила себя… — тихо проговорила Эмма, опуская взгляд на дорожную пыль. — Мне было тринадцать, когда родители исчезли. Единственное, о чём я тогда думала, — как не сдохнуть с голоду и заработать на кусок хлеба. Какая, к лешим, пыль на полках?.. Когда год назад пришёл Уильям, всё наладилось. Он взял на себя всю тяжесть, и я была ему безмерно благодарна. Но потом… рядом с его идеальным порядком я начала казаться себе никчёмной. Неправильной. И как ты станешь спорить с человеком, который стирает твоё бельё, носит воду и печёт хлеб? Но… я ведь даже не просила его об этом… Дома стало столько запретов, что я начала медленно задыхаться. Оди… пожалуйста. Не уходи.

Одиэль долго молчала, теребя потёртую лямку сумки и хмуро разглядывая мыски своих сапог. Наконец она шумно шмыгнула носом:

— Ладно. Сделаю ещё одну попытку. В конце концов… каша у него и правда выходит отменная.

— И только ради каши вернёшься?.. — несмело улыбнулась Эмма, подстраиваясь под её шаг.

Они вошли в лачугу, когда за окнами уже сгустились сумерки. Уильям сидел у остывающего очага. Увидев девушек на пороге, наёмник лишь сдавленно скрипнул зубами и шумно фыркнул, признавая собственное тактическое поражение.

Одиэль с вызывающим стуком швырнула свою суму обратно на лавку, подошла к очагу, встретила тяжёлый взгляд наёмника и, не разжимая губ, одними глазами пообещала ему:

«Ну погоди, служивый. Я устрою тебе такой „порядок“, что вовек не забудешь…»

***

Проснувшись утром от вкрадчивого шороха, Уильям машинально сел на матрасе, даже не открывая глаз. Военные рефлексы сработали безотказно: ноги привычно нырнули в стоящие у лавки сапоги — и в ту же секунду он с омерзением сдёрнул их обратно.

Ступни по щиколотку были измазаны болотной жижей — густой, осклизлой, воняющей тухлой тиной и прелой травой.

— Какого…

Уильям потянулся за ремнём, висевшим на привычном крючке, но добротная кожа буквально рассыпалась в руках. От ремня остался лишь измочаленный огрызок, а медная пряжка со звоном покатилась по полу.

Наконец он опустил глаза — и онемел.

Крысы.

Десятки наглых серых спин шныряли под столом, копошились в золе очага, деловито сновали между лавками. Они с явным наслаждением доедали щедро рассыпанное по всему полу пшено.

— Какого дьявола здесь происходит?! — взревел он так, что задрожали стропила.

Из комнаты выглянула заспанная Эмма. Посмотрев вниз на серый, шевелящийся живой ковёр, она тонко пискнула и с грохотом захлопнула дверь:

— Что там опять творится?! — жалобно донеслось из-за перегородки.

Уильям перевёл налитый кровью взгляд на дальний угол. Там, как ни в чём не бывало, снова громоздилась гора барахла, из-под которой нагло торчали знакомые босые пятки.

— Оди! — гаркнул он, шагнув вперёд и чудом не раздавив упитанного грызуна. — Я знаю, что ты не спишь! А ну подъём!

В сердцах он швырнул огрызок ремня прямо в кучу тряпья:

— Вставай, кому говорю!

Из-под вороха лохмотьев показалась растрёпанная голова. Одиэль соизволила приподняться на локтях: сладко потянулась, показательно зевнула и захлопала ресницами, оглядывая кавардак.

— Ой… — выдала она с самым невинным видом, картинно прижав ладонь к груди. — Батюшки, а это откуда взялось? Ума не приложу… Может, на твоё хвалёное мыло сбежались?

Уильям смотрел на неё молча, и это молчание было красноречивее любого крика. Оди сперва самодовольно улыбалась, но затем быстро поняла: рыцарь уже на той стадии, когда берутся за меч.

С кислой миной она натянула тапочки и с завидной кошачьей ловкостью проскользнула между крысами к распахнутой двери:

— Ладно-ладно, ребята, — бросила Оди крысам, точно нашкодившим детям. — Расходимся, расходимся!

Серая волна, повинуясь неслышному знаку, хлынула вон из избы, скрываясь в траве.

В ту же секунду дверь спальни распахнулась настежь. На пороге стояла бедная Эмма, судорожно прижимая к груди охапку алого бархата.

— Вы совсем с ума сошли?! Что здесь происходит?!

— Любуйся. Гостеприимство нашей новой жилицы, — процедил Уильям сквозь зубы, брезгливо вытирая ступню о край лавки. — Решила превратить дом в скотный двор.

— Ах, я виновата?! — тут же вскинулась Одиэль. — Ты сам напросился! Сколько можно над нами издеваться? Будто только ты один имеешь право дышать в этих четырёх стенах! Ты, Уильям, — она с размаху ткнула пальцем ему в плечо, — вообще с живыми людьми уживаться не умеешь! Тебе бы в казарме сидеть и спать в обнимку со своей половой тряпкой!

— А тебе с твоими повадками место на улице! — рявкнул Уильям, сжимая кулаки. — В моём доме я такого скотства терпеть не намерен!

— В «твоём» доме, Уильям?! — голос Эммы сорвался, разрезая их перебранку как бритва.

Оба спорщика мгновенно осеклись и повернулись к ней.

Эмма стояла ни жива ни мертва. На её лице застыла горькая, злая усмешка, а в широко распахнутых глазах блестели непролитые слёзы.

— В твоём доме?.. — повторила она тише, но от этой тишины обоим стало не по себе. — Господи, как же вы мне осточертели со своими бесконечными разборками! Знаете что? Я ведь, дура наивная, думала, что мы сможем жить вместе. Думала, помогаю вам найти хоть какой-то покой, найти крышу над головой… Надеялась, что мы сможем стать семьёй! А теперь смотрю на вас и понимаю: никакой дом вам не нужен. И семья вам даром не сдалась! Вам плевать на этот очаг, плевать на меня… Единственное, что вас волнует, — это упереться рогом и любой ценой доказать свою правоту!

Она судорожно сглотнула вставший в горле ком и прижала рулоны ткани крепче, словно заслоняясь ими от всего мира:

— Мне завтра на рассвете отдавать платье госпоже Брунгильде! От этих денег зависит, выберемся ли мы из нищеты или сдохнем зимой на этих гнилых лавках! А мне даже сесть негде в собственном доме: здесь либо строевой смотр, либо свинарник! Знаете что?.. Я лучше на улице в пыли вслепую шить буду, чем ещё хоть минуту пробуду в этом дурдоме!

Не дожидаясь ответа, она выскочила за порог и шарахнула дверью с такой силой, что с потолочной балки посыпалась сухая глина.

В доме повисла мёртвая, оглушающая тишина.

— Доволен, командир? — ядовито прошипела Одиэль, хотя в голосе её уже не было прежней уверенности. — Это всё из-за тебя.

Уильям прерывисто выдохнул и с силой потёр переносицу, пытаясь обуздать ярость.

— Даже если из-за меня, — глухо отозвался он, глядя на закрытую дверь. — Дальше-то что? С тобой ведь действительно невозможно находиться под одной крышей.

— Так не находись! — огрызнулась Одиэль. — Тебя здесь на цепи никто не держит!

Она плюхнулась на свою лавку, скрестив руки на груди и нервно дёргая ногой.

— Я-то уйду, Оди, — негромко сказал Уильям. — Могу хоть сию минуту собрать мешок. Но до твоего появления у нас всё шло спокойно и гладко!

— Ага, «гладко»! — скривилась девушка. — Рассказывай сказки! Слышала я на перекрёстке, как Эмма выла от твоих правил! Она в собственной избе дышать боялась, чтобы не нарушить твой священный устав!

Уильям словно наткнулся на невидимый клинок. Он хотел огрызнуться, но осёкся — упрёк ударил прямо в больное место.

— А от твоих диких проделок ей, конечно, сразу полегчало, — с ледяной горечью процедил он. — Добилась своего? Порадовалась? Такими темпами здесь очень скоро останешься только ты со своей гнилой тиной и крысами. В абсолютно пустом грязном доме.

Одиэль прикусила губу и отвернулась к бревенчатой стене. Уязвлённое молчание затянулось на долгие минуты.

Наконец Уильям шумно выдохнул, пододвинул табурет и сел напротив её угла.

— Ладно, — сказал он, разглядывая испорченные сапоги. — Хватит. Раз уж мы застряли здесь втроём… Давай попробуем договориться. Пока она совсем не ушла.

— Ого… — Одиэль медленно повернула голову, насмешливо прищурившись. — С каких это пор ты считаешь, что с «диким животным» можно договариваться?

— Ты сядешь за стол или так и будешь ядом плеваться?

Одиэль нехотя сползла с лавки, подошла к столу и села напротив. В её глазах внезапно вспыхнул азартный огонёк:

— Знаешь, Уильям… Раз уж ты заговорил о переговорах, — протянула она, барабаня пальцами по столешнице, — по рукам. Давай заключим пари: кто выиграет — тот и устанавливает порядки. Точнее… та и права.

— Так… — Уильям скрестил руки на груди. — И что же ты придумала?

— Будем бросать кости. До трёх побед!

Оди нырнула в свою сумку, закопошилась и через пару секунд вернулась к столу. Из её ладоней на стол выкатились два маленьких кубика. Она ссыпала кости в кружку, энергично потрясла, так что они зазвенели об стенки, и высыпала на стол.

— Так, у меня семь. Теперь ты.

Уильям приподнял бровь, разглядывая кубы. И всё же начал бросать их.

— Хмм… У меня с такими костями стабильно выпадают тройки и двойки, — лениво произнёс он.

Вдруг он резко перехватил её запястья и чуть дёрнул. Из рукава девушки с тихим стуком выскочила ещё одна костяшка и упала на стол.

— Ты правда считаешь меня настолько тупым? — невозмутимо спросил он. Затем схватил лишнюю кость и, не глядя, швырнул её в окно.

— Когда проиграешь — пойдёшь искать в лопухах! — возмутилась Оди, даже не покраснев от разоблачения. — Ну и что ты предложишь, о великий хранитель порядка?

Уильям подошёл к своей аккуратно сложенной накидке, порылся в карманах и шлёпнул на стол колоду карт.

— До трёх побед? — уточнил он, тасуя колоду.

— Разумеется. Ты всё равно больше не протянешь, — ухмыльнулась Оди.

Карты засновали по столу. Щёлканье, шуршание, карты летели в сброс и иногда даже на пол. Через три кона стало ясно: Уильям ведёт всухую.

— Ну уж нет. Играем до пяти, — недовольно буркнула Одиэль.

— Как скажешь, — слишком кротко согласился он.

Он снова начал сдавать, но глаза Оди вдруг впились в рубашки карт.

— Так… мне кажется, или…

Она резко сгребла колоду и с размаху швырнула её на пол. Карты веером разлетелись по всей комнате.

— Краплёные карты?! — зло прищурилась она. — И тебе не стыдно, рыцарь?

— Вот знаешь… Именно в этот раз почему-то — ни капли.

Она потёрла лоб и выдохнула с таким страданием, будто делала одолжение всемирного масштаба.

— Ладно… Даю тебе последний шанс: давай в камень-ножницы-бумагу.

Он взял её руки, повертел ладони, осматривая со всех сторон.

— Кажется, здесь жульничать особо негде, — ехидно заметил Уильям.

Шёл уже третий раунд.

— Раз, два, три!

— Камень, — сказал Уильям.

— Камень, — в унисон выдала Оди.

Она вытаращилась на него.

— Камень? Опять? Да ты издеваешься надо мной?

— А ты сама-то не сильно отличилась, — засмеялся он.

По иронии судьбы уже восьмой раунд подряд заканчивался ничьей: камень — камень, бумага — бумага, ножницы — ножницы.

— Кажется, сами небеса хотят, чтобы мы просто договорились, — пробурчала Одиэль.

— Ладно. Раз небеса так настойчивы…

Он подошёл к очагу, взял маленький уголёк и присел, начав что-то чертить на полу.

— Ты решил добавить ещё грязи? — подозрительно спросила она. — Если ты тут затеял ритуал по моему изгнанию, советую сразу взять соль и чёрную свечу.

— Да нет же, Оди, — он провёл на полу кривую линию, отделяя угол комнаты. — Это будет твоя территория. На ней ты можешь творить всё, что хочешь, я не полезу. Но общее пространство мы обязаны держать в нормальном виде. Эмме нужно место для работы, так что за чистотой вне этой черты мы теперь следим вместе.

— «Мы»? С чего бы это? — Одиэль недоверчиво прищурилась.

— Мы! Я уже устал тут носиться, как заведённый. Будешь помогать. Мытьё полов, чистка очага, стирка, дрова, таскание воды, готовка, починка утвари, вытряхивание ковриков… — Уильям начал методично загибать пальцы.

— Ой, хватит перечислять, а то я передумаю! — Потёрла переносицу Одиэль. — Я согласна. Но…

— «Но»?! — он закатил глаза. — Что ещё?!

— А ты как думал?! — Оди фыркнула. — Глядите-ка на него: «заставил девушку дрова колоть» — благородный герой нашёлся!

Она наклонилась к нему чуть ближе:

— Перестань доставать Эмму! Ладно я, но она-то из кожи вон лезет, чтобы тебе угодить, а тебе всё мало и мало!

Уильям заметно удивился, а затем сразу же смущенно отвернулся. Его взгляд бродил по комнате, пока не наткнулся на торчащие ленты из кухонного ящика.

— Да-а… — протянул он. — Не думал, что ты будешь просить что-то не для себя любимой… Ладно, обещаю. И знаешь, Оди… если ты начнёшь мусорить хотя бы на одну пятую меньше, ты сделаешь меня самым счастливым человеком на этой земле!

— Страдание укрепляет дух, Уильям, — философски заметила она. — Считай, я занимаюсь твоим духовным ростом.

— Ох, пошли лучше искать Эмму, пока с ней чего-нибудь не случилось! — тяжело вздохнул он.

— Пошли.

Они долго бродили по деревне, разделившись, чтобы охватить как можно больше троп. Уильям обошёл окраины и берег реки, а Оди даже сунулась в лес — туда, где, по её мнению, удобно либо размышлять, либо красиво умирать от ярости.

Но Эммы нигде не было.

Когда они, измотанные, снова сошлись у крыльца, деревня уже утонула в глубокой ночной сини. Только где-то вдалеке лениво брехнул пёс и замолк, словно устыдившись собственного шума.

— Отлично, — мрачно сказала Оди, опустившись на ступени. — Теперь она ещё и прячется лучше, чем я. В этот момент скрипнула дверь соседского дома напротив их крыльца, и оттуда вышла Эмма.

— О, вы здесь? — удивилась она, кутаясь в накидку.

Оди и Уильям тут же кинулись её обнимать.

— Эмма! Я весь лагерь… всю деревню на уши поднял! Я так волновался из-за тебя! Где ты вообще пропадала?!

Но, осёкшись под её недовольным взглядом, он мгновенно сбавил тон и виновато добавил:

— Прости…

— Я была у Берты, — спокойно ответила Эмма.

— Не выгоняй нас, пожалуйста… — взмолилась Оди.

— Вас? Вы правда думаете, что я способна хоть кому-то указать на дверь? — вздохнула Эмма, проходя в дом. — Мне кажется, скорее вы меня из собственного дома выживете.

Она зажгла свечу и застыла посреди комнаты.

— А это ещё что за чёрная полоса моей жизни? — спросила Эмма.

— О, это я теперь официально живу за границей, — деловито отозвалась Оди, проходя к лежанке. — Моя суверенная республика хлама. Мы, кстати, договорились! Уильям больше не прикоснётся к твоим вещам, а я буду помогать ему по хозяйству вне этой линии.

— Что-то не верится… — Эмма устало прислонилась к косяку. — Ладно, раз уж вы договорились, завтра тогда вместе и уберёмся.

С этими словами она бережно развернула серую ткань, из-под которой показалось алое платье. Оди и Уильям синхронно ахнули — платье Брунгильды предстало во всём великолепии. Тяжёлый бархат благородно переливался, из разрезов на длинных рукавах виднелась невесомая вуаль, а по всей струящейся ткани, от самого подола до груди, растянулись лилии, украшенные мерцающими бусинами.

— Какая красота… — прошептала Оди.

— Да, вышло неплохо, — вздохнула Эмма, любуясь блеском на стеклярусе. — Берта помогла закончить работу кое-где, чтобы я успела. Правда, завтра эту красоту тащить в другой конец города — встать придётся совсем рано, а я терпеть не могу просыпаться ни свет ни заря. Так что, если вы не против, я присоединюсь к уборке позже.

— Ну да, «позже». Позже никакого бардака уже не будет! Наш святоша ночью проснётся, пойдёт всё отдраивать и больше глаз не сомкнёт, пока все карты по мастям не разложит!

Уильям заметно помрачнел от такой шпильки. Подколка достигла цели, и он, не проронив ни слова, подошёл к своей лавке и с размаху лёг, натянув одеяло до самой макушки. 

***

На следующее утро Уильяма в доме не оказалось. Девушки сначала растерянно переглядывались, гадая, не сбежал ли и он в этот раз – для гармонии Вселенной, но вскоре нашли на столе короткую записку: «Пошёл относить заказ. Вернусь вечером».

Эмма тревожно выдохнула. С одной стороны, она была благодарна Уиллу, но с другой — её до дрожи пробирала тревога. Понравится ли капризной Брунгильде фасон? Не посыпятся ли бусины? От этих мыслей можно было сойти с ума, поэтому Эмма решила заглушить панику делом.

Она затянула передник потуже и спрятала непокорные рыжие пряди под косынку. Раз Уильям взял на себя доставку, спасение их утопающего в грязи дома после вчерашнего оставалось за ними. Эмма принялась за уборку с каким-то яростным, почти отчаянным усердием. Оди тем временем сидела в своём «гнезде» и заворожённо наблюдала за этим танцем с веником, пока вдруг не пустилась в пространные рассуждения:

— Вообще, порядок — понятие относительное, — изрекла она, почёсывая нос. — Что такое порядок? Это когда всё в порядке. Но если я потом ничего не могу найти, порядок ли это?

Эмма подошла и вручила ей веник.

— Оди, я не прошу тебя устроить здесь идеальную чистоту! Просто убери это, и всё.

Оди взглянула на веник так, будто ей предложили добровольно натянуть кандалы. Однако под строгим взглядом Эммы ей всё же пришлось работать честно. Ну, почти.

— А Уильям делает это каждый божий день, — спокойно заметила Эмма, оттирая очередное жирное пятно.

Оди недовольно фыркнула, пытаясь незаметно замести мусор под половичок.

— Если бы он тратил меньше времени на вылизывание всего до непонятного идеала и дрессировку нас, у него было бы больше сил на тот самый отдых!

— Ты это… мусор-то из-под коврика вымети нормально, — невозмутимо ответила Эмма.

Наконец дошла очередь до пола у очага, где всё ещё хрустели под ногами рассыпанные зёрна пшена. Эмма с раздражением сгребала их в кучу и причитала:

— Господи, ну как можно было устроить здесь такое?..

Она проследила за тёмным подтёком и наткнулась на ведро в углу. Нахмурившись, Эмма вытащила его на свет. В ведре лениво плескалась очередная густая жижа цвета болотной тины, из которой победно торчала пропавшая скалка.

— Ты пробовала варить эликсир вечной жизни? — нервно усмехнулась Эмма. — Запасы этой дряни у тебя просто бесконечные...

Одиэль присела рядом и принялась задумчиво водить скалкой по мутной поверхности.

— Это не просто грязь, — тихо сказала она. — Это особая смесь. Из жира и ещё кое-чего… Я пропитывала им тряпьё, чтобы плащ не промокал под дождём, когда спишь под открытым небом.

— Оди… — Эмма коснулась её плеча. — Крыша у нас не течёт. Она только съезжает. Так что…

Оди грустно улыбнулась.

— Ты права. Больше это не нужно. Я наверное и правда перегнула с местью, да и вообще… Чуть не сорвала тебе весь заказ своими идиотскими выходками. И… прости меня, Эмма.

Она густо покраснела и тут же выскочила на улицу с ведром, на ходу вытирая нос рукавом.

К вечеру, когда тени сгустились, а ураган был загнан в «бутылочку» — в тот самый угол, очерченный чёрной линией, — дошла очередь и до стирки. Они возились с бельём в тазах у крыльца, отжимали тяжёлую ткань и развешивали её на верёвках.

— Да где его носит весь день? Почему так долго? — тревожно спросила Эмма, всматриваясь в сумерки.

— Проучить он нас решил! Посмотрите на него, какой стратег! — ворчала Оди, яростно скручивая рубаху. — Небось сидит где-нибудь под кустом и ржёт над нами.

Но вскоре на тропинке действительно показался Уильям. Заметив его, Эмма вся затряслась от волнения, бросила тряпку и подбежала навстречу:

— Ну что? Что там с заказом, Уилл? Почему тебя так долго не было? Случилось что-то?

Уильям выдержал томительную паузу, оглядел её бледное лицо и вдруг мягко улыбнулся:

— Выдыхайте. Всё отлично. Ей безумно понравилось платье, и госпожа Брунгильда ждёт тебя завтра для обсуждения новых заказов. Если ты умудрилась сотворить такую красоту в столь ужасных условиях, значит, ты очень талантлива, Эмма, — добавил он и отвёл взгляд в сторону.

Она от радости подпрыгнула и обняла Одиэль, едва не уронив таз с водой. Уильям робко улыбнулся, глядя на эту картинку, и Эмма поймала его взгляд.

— Уильям, ты тоже делаешь для нас очень много, — тихо произнесла Эмма. — Гораздо больше, чем мы привыкли замечать. Прости, что мы совсем не ценили твою заботу.

Рыцарь заметно смутился и неловко почесал затылок:

— Да брось… На службе и не такое бывало. Невелико дело — поварёшкой махать да сухари считать…

Он порылся в глубоком кармане и протянул Оди небольшую вещицу:

— Держи…

Это был тот самый гребень. Оди вздрогнула и совсем растерялась.

— Спасибо… — только и смогла ответить она, сжав в ладони кусочек рассохшегося дерева.

Впрочем, её робость длилась недолго. Она тут же лукаво улыбнулась, кивнув на таз.

— Раз ты такой добрый… то, может, поможешь со стиркой? — простонала она, демонстративно выставляя перед собой покрасневшие ладони. — Посмотри, что с ними стало! Прояви милосердие…

Руки Уильяма уже непроизвольно потянулись к тазу, готовые привычно взяться за дело, но, поймав довольный взгляд Оди, он резко отдёрнул руки.

— У меня есть идея получше.

Он покопошился в своей поклаже, выудил оттуда лютню и направился к крыльцу. Рыцарь по-хозяйски устроился на лавке и уверенно провёл пальцами по струнам, проверяя строй. Эмма невольно улыбнулась, подошла и устало села на лавку рядом с ним, закинув мокрый передник на плечо.

Уильям заиграл бодрящий мотив, а Одиэль, недовольно бурча под нос, вернулась к своему тазу и продолжила яростно настирывать бельё. Эмма заглянула сквозь открытую дверь внутрь лачуги — там был снова порядок, а в окне мягко и уютно дрожало пламя свечи.

— И это наш дом? — тихо, с усталой улыбкой спросила она саму себя.

Уильям, ехидно прищурившись, поправил её:

— Твой дом.