Эмма, лоскутные одеяла и Капитан Клюв

Обычным субботним утром Эмма собиралась на базар. После ледяного умывания времени на наведение красоты не было, да и смысла тоже. Она кое-как перетянула бечёвкой рыжую копну, которая вечно лезла в глаза, и наглухо замотала голову косынкой, чтобы ни один непослушный локон не выбился во время работы. Затянув передник поверх платья, она принялась упаковывать товар в массивные плетёные корзины.

В её родной деревне — безымянной глуши — жизнь была небогатой. Ткань здесь ценилась на вес золота, поэтому крестьяне укрывались чем придётся: истёртыми накидками или дырявыми мешками.

Но Эмма нашла свой способ обмануть нужду. Она собирала обрывки материи и старую одежду — ту самую ветошь, которая ещё не успела окончательно рассыпаться в труху под пальцами. Она выбирала самые крепкие куски, давая им вторую жизнь в лоскутных покрывалах. Из-под её иглы выходили полотна, пёстрые, как мозаика, плотные и удивительно тёплые.

Для городских же и заезжих купцов Эмма готовила товар похитрее. В её корзинах лежали наволочки и покрывала, украшенные витиеватой вышивкой. У горожан в карманах звенело куда чаще, и они охотно тратились на уют. Она понимала, что не может тягаться с городскими лавками в богатстве нити, а потому брала сложностью переплетений, за которые горожане охотно открывали кошельки.

Философия её была простой: если в твоих силах сделать что-то лучше, чем оно есть сейчас, — просто возьми и сделай. Даже если это всего лишь кусок старой мешковины, который может стать тёплым одеялом.

Она вышла на улицу и заглянула в огород, где росли капуста, репа и другие овощи.

— О, кто это у нас изволил выйти из дома? — донёсся сбоку скрипучий голос пожилой женщины. — Там на рынке уже все места заняли, пока ты свои патлы подвязывала! Когда же ты наконец начнёшь просыпаться вовремя?!

Это была Берта, соседка. Эмма знала её много лет: бойкая женщина, которая вечно норовила сунуть свой нос в чужие дела и научить всех жить. Её невозможно было застать с пустыми руками: она вечно таскала то вёдра, то тазы, то вилы. Её рукава всегда были закатаны выше локтей, обнажая жилистые, трудолюбивые руки, а вокруг её ног вечно носились суетливые гуси, которых Берта периодически подгоняла метким словом.

— А ты когда перестанешь меня поучать? — огрызнулась она.

— Кто ж ещё, кроме меня, будет это делать… — прохрипела Берта, поправляя простенький платок на голове.

У покосившегося, но всё ещё крепкого дома Берты сидели её дети.

Эти двое, впрочем, как и сама Эмма, были уже в том возрасте, когда приличным людям полагалось вовсю растить своих собственных детей, но Лили с Марком, к явному недовольству матери, занимались чем угодно, только не этим.

Всё детство они росли бок о бок и не раз выручали друг друга: когда одному хотелось улизнуть, второй таскал воду к грядкам за двоих, а потом оба с самым честным видом уверяли мать, что трудились с самого рассвета. Сейчас они сидели у забора и плели огромную рыболовную сеть. Берта грозно вышагивала мимо них, то и дело выхватывая сеть и с яростью переделывая неправильные узлы.

— О, Эмма! — Лили радостно ахнула и вспорхнула с лавки, словно птичка. — А можешь мне купить… малиновые крендельки?

Она вытащила из кармана пару монет и, быстро оглянувшись на мать, сунула их Эмме в карман.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, тебя прошу, — зачастила девушка своим тонким голоском. — Каждый раз, когда я прихожу, их уже все разбирают! Мне же надо понять, что они туда кладут!

Эмма кивнула.

— Хорошо, постараюсь успеть.

Она наклонилась к сети:

— А вот тут ты ещё узел пропустил, — тихо заметила она, показывая пальцем Марку.

Тот недовольно зашипел:

— Ещё одна советчица нашлась. Иди уже!

Эмма засмеялась и пошла дальше.

Дорога до Криволука — так именовался соседний «город» — занимала не больше получаса мимо старой лесопилки и вечно скрипящей мельницы. «Город» был, конечно, понятием растяжимым. На деле это было то же захолустье, только с претензией: дома здесь стояли в два этажа, а грязь на дорогах была чуть более статусной.

В то время как у родного поселения Эммы не было даже официального названия: для своих это была просто «деревня», а для всех остальных — «та дыра за лесом», которую даже на карты заносить не стоило.

Над Криволуком, на единственном приличном холме, возвышалось поместье барона Недоглядова. Барон был личностью мифической: к людям он не выходил годами, и в народе всерьёз спорили, жив ли он вообще или в его кресле давно сидит хорошо одетый скелет. Но налоги, как ни странно, собирали исправно.

Стоило Эмме миновать массивные городские ворота, обитые потемневшим железом, как на неё обрушился привычный смрад и гомон. Утренняя рабочая смена в мастерских как раз подошла к концу: из кузниц вываливали закопчённые молотобойцы, а из кожевнических лавок тянулись работники в забрызганных фартуках, спешащие на обед.

Первым делом Эмма заглянула к знакомой лавочнице, которая наконец-то добыла для неё ту самую голубую ткань — редкую удачу для этих мест. Спрятав свёрток поглубже в корзину, Эмма направилась к рыночной площади.

Проходя мимо харчевни, откуда тянуло пережаренным жиром и кислым пивом, она заметила нечто странное. У амбара дети увлечённо лупили друг друга деревянными мечами, сухопарая старуха в чепце яростно гоняла тощую козу вокруг колодца, а мимо колодца пронёсся грузный мужик с вёдрами алой краски. А потом ещё один…

— И так денег нет, ещё теперь на эту краску дрянную тратить! — выкрикнул какой-то ремесленник, едва не задев Эмму плечом. Его лицо было таким же багровым, как и содержимое его ведра.

Эмма огляделась: вокруг действительно творилось безумие. Горожане с запыхавшимися лицами методично мазали свои телеги и повозки красным пигментом.

— Что происходит? — спросила Эмма у стражников, которые подпирали стену у входа в харчевню. Вид у них был томный: оба явно только что плотно пообедали и теперь страдали от непосильной тяжести бытия, вяло почёсывая животы под кирасами.

— Новый указ короля Голодомира III! — ответили те хором, лениво выпрямляясь.

— Ох, ну и что на этот раз…

— Как это ты не знаешь? Указ вчера был оглашён. Все обязаны были явиться на площадь. Или… тебя не было? — прищурился грузный мужчина, приподняв забрало. — Ты что-то имеешь против нашего монарха?

Эмма вскинула бровь и ткнула ему пальцем прямо в грудной доспех.

— А газет с указом, стало быть, не нашлось? Всё опять по старинке, через глотку глашатая? Куда только уходят наши деньги…

Налоги в королевстве были делом святым и ежемесячным. С шестнадцати лет всякая душа, занесённая в приходские книги, автоматически лишалась права считаться просто человеком и становилась «подданным».

Хотя в «Великой народной Хартии Версидии» всё это описывалось несколько изящнее: там монарх числился верным исполнителем народной воли, стража — нерушимым щитом, а церковь — бдительным пастырем, пекущимся о нравственном благосостоянии. Самим же людям Хартия милостиво гарантировала право идти на все четыре стороны — при условии, что пошлина за право передвигать ноги по королевской земле внесена вовремя и в полном объёме.

— Ах ты, мелюзга! Говоришь, что в нашем королевстве казнокрадство?! — взорвался стражник, наливаясь малиновым цветом. — Да я тебе сейчас…

Он резко замахнулся копьём, но Эмма среагировала мгновенно. У неё был богатый опыт общения с городской стражей: разозлить этих ребят было проще простого, а потому и навык вовремя удирать от них оттачивался годами.

Она просто нырнула под древко и в мгновение ока растворилась в толпе, оставив Эда сражаться с собственным равновесием и тяжёлым доспехом.

Стражник хотел было броситься следом, гремя железом, но второй вяло похлопал его по плечу.

— Да брось ты, Эд. Обед же только закончился. В брюхе камень, лень бегать за этой рыжей бестией. Пусть катится со своей репой. — Он зевнул и снова привалился к стене. — Всё равно у неё телеги нет, красить нечего.

На городской площади было уже совсем иначе: рынок успел раскочегариться на полную мощь, будто все решили собраться именно тогда, когда она проспала.

Под прилавками кто-то уже устроил себе жильё: между корзинами торчали закопчённые котелки и даже чьи-то панталоны. А из другого закутка сильно воняло жареным луком, овечьей шерстью и ботинками.

В самом центре уже сколачивали помост. Народ лениво косился в ту сторону, переговаривался и даже спорил, успеет ли палач закончить до полуденной жары. Кто-то, как водится, принимал ставки. Не на вину покойника — кому до этого было дело, — а на то, далеко ли отлетит голова.

Сплетни в Криволуке жили ярче и короче, чем любой узник в королевской темнице. Стоило замедлить шаг, как из шума справа уже трепались про любовника мельничихи, слева — про торговца, который каким-то чудом разбогател на лекарском деле, а впереди кто-то с важным видом пересказывал, каких прекрасных заморских лошадей завезли королю.

В обеденное время на площади было не протолкнуться. Между ногами носились зарёванные дети, деловитые гуси и облезлые собаки. Найти свободный прилавок в такой кутерьме было делом почти безнадёжным, но Эмма знала: её подруги, Люси и Мэгги, уже наверняка приберегли для неё местечко.

Ловко просочившись между корзинами и чьим-то очень настойчивым гусем, Эмма наконец подскочила к ним. Подруги разом ухмыльнулись.

— Ну как обычно, наша соня явилась, — протянула Люси. — Давай, раскладывайся, пока городские всё золото на эль не спустили. Что у тебя на этот раз?

— Ой да, как обычно, — фыркнула Эмма и начала доставать содержимое корзин. — Смотрите, какие узоры! Попрошу не меньше пяти монет за штуку! Надеюсь, местные сороки соблазнятся на эти выкрутасы и скупят всё до последнего стежка.

Девушки внимательно оглядели всё, что она разложила, перекладывая по местам. Потом выгнулись над прилавками и принялись активно подзывать покупателей. Перед ними стояли глиняные горшки, ложки, кружки и ещё много всякой бытовой всячины — всё то, без чего ни один дом в их деревеньке не обходился.

После безуспешной попытки зазвать кого-то, они почти одновременно облегчённо осели на лавку и вернулись к главному делу своей жизни — болтовне.

— Что это за указ-то новый? — спросила Эмма, кивая на людей с вёдрами краски. — Стражники там совсем с ума посходили.

Мэгги выпрямилась и, словно читая заученную молитву, огласила текст указа с каким-то пугающим восторгом:

— Согласно последнему волеизъявлению короля Голодомира III, каждая телега в королевстве отныне должна быть выкрашена в красный цвет. А тех, кто осмелится осквернить городские ворота видом своего некрашеного дерева, надлежит немедленно наказать: вставить палку в колёса их телеги, дабы пресечь саму возможность движения…

— Будто очередная палка в колесе нас может напугать! — усмехнулась Эмма.

— А за каждую такую палку надлежит взыскать штраф в пятьдесят золотых монет и высечь нарушителя на площади для укрепления памяти. Пока телега не засияет алым, путь нарушителю заказан… — добавила грустнее Люси. — Мы вчера уже распрощались со своей телегой…

Девушки синхронно вздохнули.

— Так вот, на чём я остановилась… — вполголоса продолжила Мэгги, снова наклоняясь к Люси. — Помнишь, я тебе рассказывала про племянника кузнеца? Он прошлой зимой провалился под лёд, потом захворал и умер! А вчера, говорят, его видели у старого кладбища — шёл себе, как ни в чём не бывало, только бледный больно…

— Да ладно?!

— Да! Видать, сходил к той бабке… — Мэгги перешла почти на шёпот.

— Какой ещё бабке?

— Ну как какой? — вспылила Мэгги. — Той! Самой!!! — она подняла палец, ткнув куда-то в сторону крыши палатки. — Которая в лесу живёт… Ну что ты совсем юродивая, что ли? Все об этом говорят, а ты не слышала?

— Ну и что мне, каждую сплетню, что ли, знать? — обиделась Люси.

— Ладно-ладно, в общем, слушай, — вздохнула она и наклонилась ближе. — Она умеет колдовать.

Последние слова Мэгги произнесла совсем шёпотом, почти беззвучно.

Эмма громко фыркнула, так что обе тут же обернулись на неё.

— Ой… — вздохнула Люси. — Ну это же не совсем законно…

— Я тебя умоляю, — отмахнулась Мэгги. — Тогда всю деревню под стражу забрать можно, если это незаконно. Да и вообще, мне кажется, к ней и сами стражники захаживают…

Мимо их прилавка вдруг пронеслось несколько человек; послышались крики и визг. Стражи рванули следом, копьями буквально разрезая толпу. Девушки переглянулись.

— Опять набег, что ли? — пробормотала Люси, втягивая голову в плечи.

— Ну и пусть, — не выдержала Эмма. — Пусть заберут всех, кто к ней ходит! Может, тогда остальные наконец за ум возьмутся.

Обе уставились на неё с одинаковым недоумением.

— А что вас, собственно, удивляет? — вспыхнула Эмма. — Бабка пропишет настоек из лягушек и грибов. А человек, вместо того чтобы пойти к лекарю, понадеется на эту чёртовщину и просто кони двинет!

— Ох, Эмма… — нахмурилась Мэгги, набирая в грудь воздух, чтобы высказать всё, что она думает о ней, но её прервали: огромный сапог опустился прямо на их прилавок, забрызгав всё грязью. Особенно больно было за белые узорчатые салфеточки.

— Живо отдавайте деньги и всё добро нам! — рявкнул над ними мужской голос.

Девушки даже не удостоили грабителя вниманием — спор был важнее.

— Да что ты понимаешь, Эмма?! — выкрикнула Мэгги, вскидывая руки. — Когда у тебя будет умирать мать или отец, тебе уже будет плевать, кто что там наколдовал!

Воры переглянулись — что эти клуши несут?

— А вы в церковь почаще ходите! — не выдержала Эмма, вскакивая с табуретки. — Или вы во всё сразу верите?

— А вот и сходим! — огрызнулась Мэгги. — Лишь бы хоть что-то помогло!

— ТАК! Курицы! Молчать! — наконец взвыл грабитель.

У груди Мэгги оказалась холодная сталь сабельного лезвия, вынудив её резко замолчать.

— ЖИВО всё в мешки! — рявкнул он так, что даже слюна вылетела от злости.

Девушки наконец обратили внимание на него: перед ними возвышался хорошо известный в этих краях пират — капитан по прозвищу Драная Шляпа.

На голове у него и правда красовалась огромная дурацкая шляпа с прорванными полями. Из-под расстёгнутой рубахи торчала волосатая грудь, на шее поблёскивали какие-то цветастые подвески, а пояс был увешан кривыми ножами и парой коротких клинков, оттягивавших ремни.

Он ткнул пальцем в сторону мешков, которые держали его прихвостни, будто бы без особых указаний они не поняли, что от них требуется — пиратские поборы здесь давно уже стали чем-то вроде второй пошлины.

Все три торговки поспешно начали сгребать товар. В мешки летело всё подряд: глиняная посуда, грубая ткань, расшитые салфетки и наволочки.

Пиратов, конечно, больше интересовало золото, но когда золото у народа кончалось, они переставали привередничать. По старой памяти хватали всё, до чего могли дотянуться.

Оставалось только догадываться, что они делают с этим добром — может, перепродают в других портах, а может, используют нежные вышивки Эммы вместо тряпок для чистки своих ржавых сабель.

Отодвинув рукой саблю, Мэгги — всё ещё кипя от негодования — снова метнулась к Эмме, игнорируя пирата, как досадную помеху:

— Дура ты, Эмма! — продолжила она, всё так же размахивая руками.

— А деньги? — прохрипел пират.

— У нас больше ничего нет, всё вам скинули! — хором наорали на него девушки.

Он недоумённо повёл бровями, возмутившись полному безразличию, махнул рукой и пошёл дальше прочь от этих склочных женщин.

— Это я-то дура?! — вопила Эмма. — Я тогда сама схожу к ней в лес и всё узнаю, раз я такая глупая! — упрямо бросила Эмма.

— Ну-у-у, Эмма… — процедила Мэгги. — Если ты всё испортишь, мы твой дом к чёртям сожжём! Так и знай!

— А вот не надо меня запугивать! — огрызнулась Эмма, собирая свои опустевшие корзины. — До завтра!

Даже в ярости они не забывали про манеры.

— У-у-у, как же достали эти бестолочи… — ругалась Эмма себе под нос, отходя от развороченного прилавка.

Вокруг носились ошалелые жители, пытаясь спасти свои пожитки. Кто-то пытался удержать падающие шатры, кто-то в отчаянии тянул за собой мешок с крупой, а пираты злорадно хохотали, выхватывая из толпы тех, кто бегал недостаточно быстро.

Эмма, стараясь не привлекать внимания, юркнула в узкий проулок. Она проскальзывала между домами, прижимаясь к стенам там, где едва могла протиснуть свои корзины, и продолжала бухтеть.

— Магия, колдовство… Тьфу! — она сердито проползала между домами. — Если бы магия существовала, она бы точно не досталась какой-то оборванке из лесной глуши. Будто её всем подряд раздают, ага, как бесплатную похлёбку.

Минуя ворота Криволука, она, грозно топая, шла к своей деревне, куда набег ещё не успел докатиться. Здесь было подозрительно тихо.

— Теперь опять всё заново шить, — ворчала она, захлопнув дверью дома. — Всю неделю на эти узоры потратила, пальцы истыкала — и всё впустую. Одно хорошо: денег на налог в этом месяце скопила, хоть за это голову не открутят. Да и в целом… Суббота как суббота!

Эмма схватила кочан капусты, бросила его на стол и принялась злобно кромсать его ножом, сбивая на деревяшку всю накопившуюся злость.

Её дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель окончательно.

— Ну что, есть чем поживиться?! — завопил противный мужской голос.

В дом ещё ввалились несколько мужиков — очередная компания пиратов.

Эмма пошатнулась, будто очнулась от сна. Здесь, в собственных стенах, грохот их сапог звучал по-настоящему страшно. Она крепче сжала кухонный нож и вскинула его перед собой.

Один из пиратов только глухо расхохотался и шагнул к ней совсем близко. Легко отодвинул её ножик в сторону и с ленивым презрением оглядел её дом, заставленный хламом.

— Мда… поживиться у тебя, конечно, нечем, — протянул он. — Любуйся дальше своими пыльными побрякушками да горшками, рыжая. Тут и красть-то совестно.

Он уже собирался уйти, как вдруг что-то у стены привлекло его внимание.

— О-о, а это что? Это что, мой попугай?! — пират подошёл к чучелу попугая, аккуратно укреплённому на жердочке. — Что ты сделала с моим любимым Капитаном Клювом?! Я тебя сейчас убью за это!

Он резко подошёл к Эмме. Она отступила ещё на шаг, пока спиной не упёрлась в стену.

Раздражённый мужлан подошёл совсем вплотную. Его глаза жадно впились сперва в её лицо, потом скользнули ниже, к вырезу платья. Сердце Эммы будто вовсе остановилось. И тут он громко заржал, явно наслаждаясь её парализующим страхом.

— Ладно, ладно, я шучу, — хищно протянул он и, развернувшись, с силой пнул шкаф. Тот качнулся, и горшки один за другим посыпались на пол, разбиваясь.

— Пошли, — скомандовал пират, потирая руки, и направился к выходу. — У этой побирушки ловить нечего. Может, у той старой карги есть чем поживиться?

— Да! — отозвался уже из двора один из его дружков. — У неё есть сети неплохие!

— Отлично, — отозвался пират.

Эмма шумно выдохнула и сползла по стене прямо на пол. Её руки тряслись так сильно, что кухонный нож вывалился из пальцев и с глухим звоном ударился о доски.

— Дешёвая плата. Горшки — не… — Она осеклась, коснувшись шеи. — В этот раз… легко отделалась.

Она сглотнула, глядя на острые черепки, усеявшие пол.

— Никакой магии не существует, — прошептала она почти беззвучно. — Существуют только сталь и те, кто успел ударить первым.

Она перевела дыхание и, пошатываясь, поднялась, чтобы запереть дверь на все засовы, хотя прекрасно знала — для тех, кто по-настоящему хочет войти, эти щепки не станут преградой.

Пиратские налёты в этих краях были сродни граду или засухе — беда, которую невозможно предугадать. После разграбления рынка разбойники обычно принимались за обход домов, выбирая их совершенно наугад. По крайней мере, так казалось со стороны: все вокруг были бедны примерно одинаково, и каждый раз жители невольно гадали, на кого пал жребий на этот раз.

Некоторые вешали даже над дверями осиновые колья, но разбойников это не трогало. В их действиях не было ни порядка, ни смысла — сплошной хаос. Сегодня они могли увести всю скотину, обрекая семью на голодную смерть, завтра — просто разнести дом ради потехи, а в другой раз уйти, прихватив лишь причудливые бусы, которые показались им занятной вещицей. Люди ненавидели их, но проходила неделя-другая, страх притуплялся, и все жили по-прежнему. До следующего раза.