Садовники

— Юрген, вы не знаете, какого чёрта этот полячишка ходил в офицерском мундире врагов Рейха?!

— Не кипятитесь, Вальтер. Мы на детском празднике. Расслабьтесь. Вспомните своих детей и получайте удовольствие. Вы были на празднике у сына?

— Не понимаю — что мы здесь делаем? Если нужно, я этого очкастого интеллигентика пинками загоню в наш Мерседес, и он будет давать показания.

— Слава Богу, великую Германию строят не только такие грубияны, как вы, Вальтер. Если по своей воле и разуму не можете вести себя по-человечески, выполняйте приказ.

Гауптштурмфюрер Шмитц сидел, как на иголках. Провести военную операцию, захватить врагов Рейха, совершить возмездие во имя великой Германии, фюрера было реально для бесхитростного вояки Вальтера, верного пса гестапо.

— Это еврейские выродки с чёрными, выпуклыми зенками… терпеть не могу…

— Спокойно, Вальтер. Приказываю вам пока оставить идеологию, молчать и слушать. И сделайте, пожалуйста, расслабленное лицо.

После задорной песенки худющие еврейские дети представили весёлый спектакль на польском языке. Роль вредного садовника пана Зелёнки играл директор школы. Он постоянно «угнетал» и «обижал» своей постоянной заботой овощи и фрукты, характеры и образы которых показывали на сцене его воспитанники. Но в конце до всех дошло, что все старания садовника вышли им на пользу.

Не обращая внимания на кряхтение своего недовольного сослуживца, статный офицер в звании штандартенфюрера СС Юрген фон Фаренхайд расслабленно улыбался и получал удовольствие,. Он немного знал по-польски и приблизительно понимал сюжет сказки, придуманной и поставленной знаменитым педагогом, польским евреем, очки которого смешно дополняли образ въедливого и сердитого пана Зелёнки.

*

Затерроризированный фашистской властью директор не боялся носить форму польского офицера. Душа его словно вспыхивала, одухотворённые глаза выразительно сверкали сквозь очки в тонкой оправе. А потом он затихал, устремляя взгляд куда-то в сторону, вдаль. В эти секунды затишья внимательный наблюдатель разглядел бы невероятную усталость, глубокую печаль и истощённость душевных и физических сил. Юрген фон Фаренхайд как раз и был таким наблюдателем. Вместе с толстокожим солдафоном Вальтером он проводил беседу-допрос директора «Дома сирот» в его кабинете, согласно всем инструкциям гестапо.

Вальтер играл роль плохого полицейского младшего чина, проводившего жёсткую линию. Юрген же в роли старшего чина и решателя вёл мягкую беседу гражданского характера, иногда приструнивая зарвавшегося коллегу. Дьявольский расчёт заключался в том, что допрашиваемый проникался симпатией и доверием к «вежливому» полицейскому, раскрывался и шёл у него на поводу. Но сейчас о фальши игры знали не только офицеры, но и этот упрямый еврей…

— Вы не понимаете, пан директор, что всё решено. Будем рациональны. Забудьте про «Дом сирот». Он уже обречён, и ни вы, ни я не сможем для него что-либо сделать. Но вы! Вы! Какой смысл вам оставаться на этом тонущем корабле? Вас ждёт прекрасное будущее — дети. Вы будете заниматься тем же самым, но в самом сердце великой Германии, в Берлине. Или вам дороги только еврейские дети? Вы же сами писали, что у детей нет национальности.

После этой фразы Юргена, Вальтер оставил свою свирепость и начал скучать. Все «кнопки», «крючки» и профессиональные хитрости по шантажу и запугиванию им были использованы. Он ждал, когда Юрген попросит его «подготовить служебную машину» и тэт-а-тэт уже окончательно «добьёт» неуступчивого беднягу, который ещё полчаса назад был паном Зелёнкой и не успел толком отмыться от грима.

*

Они молча ехали по дороге западной Польши, изредка объезжая дорожно-ремонтную технику. Многочисленные КПП безостановочно пропускали чёрный генеральский Мерседес — приходилось лишь незначительно снижать скорость. Проезжая Познань, штандартенфюрер поинтересовался самочувствием педагога, но тот молчал и безразлично смотрел в окно. Повторив вопрос и не получив ответ, Юрген решил оставить его в покое. Иногда Вальтер за рулём крыл пренебрежительными фразами поляков, русских и особенно евреев, но отклика у пассажиров не находил и решил не обращать на то внимания. К утру они были у Бранденбургских ворот и через несколько минут ехали по Вильгельмштрассе, повернув в узкую арку большого, напыщенного официальным канцеляризмом с военным оттенком, здания.

*

Пан директор в сопровождении Юргена спокойно вошёл в кабинет с тёмной, дорогой мебелью и портретом Гитлера над добротным дубовым креслом высокопоставленного хозяина этого нацистского логова.

— Хайль Гитлер.

— Хайль Гитлер.

В кресле сидел высокий, худой брюнет, лет пятидесяти, в немецкой форме с фашистской свастикой на рукаве. «Волколак», — первое впечатление польского педагога хоть и было сказочным преувеличением, но весьма подходило к внешности этой важной шишки. Выхолощенный и высушенный многолетней, изнурительной службой Йозеф Гебельс напоминал ходячего скелета. Но только глаза… о, Боже, какие у него глаза! Эти глаза видели всё и всех насквозь, они завораживали и были способны толкнуть собеседника на отчаянное безумство. Они не горели ярким огнём, а тлели. Внутри выкипала гигантская энергия запредельных температур, не находящая выхода, и только опытный психолог мог бы разглядеть, какая лава притаилась внутри. Пока притаилась…

— Почему Вы в польской военной форме?

— У него нет другой одежды…

— Я Вас не спрашиваю, Юрген.

Поляк-еврей спокойно и внимательно смотрел в глаза самому Йозефу Геббельсу.

— Да, он прав. У меня действительно нет другой приличной одежды.

Вдруг глаза Волколака перестали колоть, а лицо расслабилось. Он выжал из себя что-то похожее на улыбку, которая совершенно ему не шла — становился похож на маньяка.

— Уважаемый господин… — он назвал его фамилию, — прошу прощения, что насильно пришлось вас сюда доставить. Но вы понимаете, что мои приказы не касаются личных желаний. Они касаются интересов Германии. И вам не позволят встать на их пути.

— О чём вы, уважаемый господин начальник? Извините, что не разбираюсь в немецких чинах. Как я, скромный директор еврейской «Школы сирот» в Польше, могу встать на пути интересам Германии?

— Юрген, оставьте нас.

Юрген, прохайлив Гитлера, спешно вышел. Глаза Геббельса гипнотизировали беззащитного, тщедушного человека в старомодных очках, а тот, как будто не замечал и не реагировал на чудовищный, невидимый поток, предназначенный для засасывания жертвы, и заставляющий её тотально повиноваться. Выждав значительную паузу и не дождавшись привычного эффекта, нацистского монстра понесло в философию.

— Кажется, вы недавно играли садовника пана Зелёнку, уважаемый…

Польский еврей слегка вздрогнул, не ожидая подробной осведомлённости о себе от фигуры такой величины.

— Да, это моя постановка. Весьма удивлён вашим вниманием к моей скромной персоне.

— Так вот, что я хотел вам объяснить, пан драматург. На самом деле в этой жизни не вы пан Зелёнка, вредный садовник, а я. Именно я занимаюсь чудовищно неблагодарной работой — бесконечно подрезаю, даю опоры для роста в нужном направлении, обрызгиваю ядами для дезинфекции, безжалостно выпалываю сорняки, охраняю от варварских набегов. И это часто бывает болезненно для людей, для общества. Особенно в начале великого пути. Но это и необходимо! Для них же, их выживания. И какую благодарность я получаю? Ответ в ваших глазах — пренебрежительное высокомерие.. Великий Рейх впервые в истории планеты смело и решительно отверг все стеснения, условности стыдливой морали, трусость и глупый стыд. Мы привьём человечеству совсем другую мораль, выдернем сорняки и разделим садовые культуры. Божественный порядок — разве это не самая достойнейшая цель?! А что для этого нужно? Новое поколение. Новое в корне, вырванное из пут прошлого, проклявшее своих невежественных и тёмных родителей. Что мы дадим им взамен? Какое воспитание? Кто это создаст и сделает? Я вас спрашиваю!

Молчаливый визави с устремлённым в бесконечность взглядом до последней реплики молча сидел и внимательно слушал.

— Я понимаю, вы хотите, чтобы я занимался педагогикой в Германии? Но мои идеалы несовместимы с вашими. Я не приемлю «выпалывание сорняков» и «разделение садовых культур». Я не приемлю жертву в виде конкретного ребёнка, неважно какой он национальности, на алтарь нового «прекрасного будущего». Прекрасное будущее невозможно построить, убивая людей. Да, для растений, полезных культур ваш подход хорош, а для людей — нет. Казалось бы, удачная, красивая аналогия, но для человеческого общества она не годна.

— Вы религиозный человек. Это вам мешает. Пройдёт сто лет, история не вспомнит ни одной вашей жертвы. Новый человек не будет смотреть назад и копаться в прошлых фекалиях. Вы иудей. У вас есть понятие Рая. Вот мы его и строим в материальном мире из железа и камня. С помощью людей и для людей. Жертвуя тысячами, миллионами. Я знаю, что вам жалко этих бедняг. Поверьте, и мне! Но на пути к любой цели, есть барьеры и жертвы. Таков закон игры. А у великой игры неизбежны великие барьеры и великие жертвы. Трусливым людям, вроде евреев и русских, не по плечу такие задачи. Поэтому они придумали религию, душу и всякую ерунду про своё мессианство, чтобы избежать большой и трудной работы, которую рано или поздно кто-то обязан будет сделать — из диких войн и бесконечных разногласий открыть человечеству путь в новую фазу единения. Только великий Рейх, только великая Германия и только великий фюрер! История сметёт со своего пути таких, как вы. Как река сносит камни, и ни что не в силах помешать естественному процессу самой природы, ни ваша религия, ни ваши Заветы, Талмуды, ни ваша жалость по отношению к людям, которую называют гуманизмом.

— Вы правы. Я человек религиозный, вы атеист. Я знал много прекрасных людей, отвергающих веру. В жизни они соблюдали мораль, общественные правила и внешне ничем не отличались от верующих. Но теперь я вижу, что если у человека отменить мораль, расширить масштаб задач, масштаб деятельности, высоко поднять планку его ответственности, даже не перед нацией, а перед человечеством, и заставить неуклонно идти к цели улучшения цивилизации с его атеистической точки зрения, то наверное, такой человек стал бы фюрером, а группа его единомышленников — руководством Рейха. Но я не атеист, и мы не сможем друг другу что-либо доказать, касаемо Бога, души или их отсутствия. Мы созданы из разных несовместимых субстанций. Для целостной личности истиной является то, что она видит своими глазами. И это мужество, достаточное для того, чтобы знать, что именно вы видели, и сказать об этом. Поэтому давайте оставим теологию и поговорим по делу. Я, неспособный понять и оценить идеалы Рейха, гонимый еврей, волей судьбы отвечающий за вручённых мне несчастных детей, спрашиваю вас — что мне конкретно сделать, чтобы их оставили в покое? Мне недвусмысленно дали понять, что мой «Дом сирот» расформируют, а всех детей отправят в концлагеря, где они обречены умереть. Я согласен выполнять все инструкции, которые мне напишут — пусть я буду педагогом в Германии или где угодно и буду делать, что вы хотите. Только мои сироты должны быть рядом со мной. Поймите, это мои дети.

Рейхсканцлер Германии Йозеф Геббельс почувствовал себя уставшим и опустошённым. Он уже второй год не высыпался и худел.

— Вы мелкий и глупый человек, пан Гольдшмидт. К сожалению, я вас переоценил и теперь жалею, что потратил на это слишком много времени…

*

Он шагнул в газовую камеру концлагеря Треблинка вместе со своими воспитанниками в августе 1942 года. Двое самых маленьких детей сидели у него на руках, он рассказывал им какую-то веселую историю, чтобы они не испугались…