И ни о чем не жалею

Вот дернул же меня черт зайти именно в эту харчевню! Ни чем иначе, кроме козней лукавого, это объяснить невозможно.

Обычно я в незнакомых местах стараюсь не обедать. Кто знает, что там плавает в супе, не своей ли смертью почила скотинка, кусок которой подозрительно расползается по тарелке, и сколько раз трактирщик плюнул в мое пиво…

Наш старина Барри лично познакомит тебя с цыплятами, которые вскоре окажутся на вертеле, а пиво разносят его прелестные дочурки, так что плюйте, девоньки, плюйте, все оплачено!

С утреца я неплохо позавтракал соленым кренделем с сыром, с делами в городе управился до обеда, ужинать рассчитывал дома — до родной Шмеледранки оставалось рукой подать, мили три, не больше. Вот шел бы себе да шел, но нет, в деревеньке, через которую решил срезать путь, пахнуло так, что желудок взял верх над мозгами и ноги сами понесли прямо к черту в задницу.

В харчевне было на удивленье пусто и тихо. Никто не драл глотку: «Мэри, пташка моя», не поносил на чем свет старосту, не выяснял: уважает ли его сосед напротив. Пара мужичков уныло склонились над кружками, да еще один за столом у стены подпирал голову рукой, будто без этого она свалится с плеч и укатится под лавку. Губы его беспрестанно шевелились, что-то нашептывая. Разговоры с самим собой —обычное дело у захмелевшего.

— Здорово, хозяин!

— И тебе не хворать, мил человек, — буркнул однорукий бугай за стойкой.

— Не нальешь мне кружечку?

— Отчего ж не налью? Мы что с тобой, поссорились? — ответил тоном, будто мы и вправду кровные враги, и я причина его ущербности.

— И в планах не было, — я попытался отшутиться, но мне кивком указали на стол у окна и я поспешил занять место, чтобы оказаться подальше от «столь гостеприимного» хозяина.

Нет, чтоб сразу уйти, сославшись на важные дела, о которых внезапно вспомнил, я потащился к указанному месту. Заговоренная она, что ли, харчевня эта?

Сел я, значит, у окна, за мутью которого было не разобрать, что там снаружи, да и не очень-то хотелось. Передо мной появилась кружка пенного, чуть позже — миска с месивом, аромат которого и приволок меня сюда, как на аркане. И первое, и второе выглядели вполне прилично, о запахе я уже говорил.

Так, быстренько поесть и валить, не вникая в причины всеобщего уныния. Оно мне без надобности.

— Ведьмы… — послышалось от соседнего столика. — Проклятые ведьмы.

Я оглянулся. Мужик позу не поменял, все так же подпирал голову рукой и бормотал:

— Чертовы ведьмы!

— Кто?

— Да все они.

Только теперь я понял, что спросил вслух. Как так вышло, я объяснить себе не мог.

— Кстати, подслушивать нехорошо.

— Да я и не собирался, — стал оправдываться я, совершенно ошалевший от наглости подвыпившего. — Я не подслушивал, а просто услышал.

— Вот я им так же ответил.

— Кому?

— Чертовым бабам, что обсуждали свои козни на лысой горке. Я и оказался там случайно: Молли, тупая овца… Не баба, а самая что ни на есть овца, в смысле — животное, отбилась от стада, мне пришлось искать ее до темноты. Тут-то я набрел на их сходку. И сколько б не твердил, что не подслушивал, а случайно услышал — все бестолку. «Будешь знать, как подслушивать!» — хохотали, словно нет ничего смешней несчастного мужика. Одно слово — ведьмы!

«Э-э, мужик, тебе бы завязывать с пивом», — подумал я, а вслух сказал:

— Послушай, бабы, конечно, те еще отродья, но ругать их ведьмами — дело, знаешь ли, не сильно доброе. Не дай бог, твои речи долетят до ушей Святой Инквизиции и несчастным несдобровать. А они же, наверняка, чьи-то жены. Что тебе соседи тогда скажут?

— Ничего они не скажут.

— Это в тебе хмель говорит, любезный.

— Если бы… Я бы пил, не просыхая, да только такое и в хмельном угаре не привидится.

— Да какое?! — не выдержал я.

Мужик сел прямо, рукой, поддерживающей голову, неторопливо убрал патлы от лица и повернул ко мне голову боком. Я стал приглядываться, пытаясь разобрать, что же пьянчужка пытается мне доказать.

Мурашки побежали по телу: уха не было. Нет, его не отрезали, не оторвали, не было даже следа, ни шрама, ни царапинки. Ниже виска — гладкая кожа, под ней и вокруг щетина, выше сальные волосы. Хочу признаться, я не видел ничего более пугающего своей невероятной ненормальностью.

— А теперь посмотри на моих соседей. Эй, ребята, покажитесь ему!

Мужички, сидящие до этого ко мне спиной, развернулись по команде.

Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — кусок в горле застрял, хоть к еде я еще и не притрагивался. На лицах обоих не было ртов. Не было вовсе, ни следа, ни намека на губы, словно они заросли, затянулись ровной кожей.

Перед глазами поплыло: мужички вместе со столами и лавками завертелись, как на ярмарочной карусели.

— Ну что, все еще считаешь, что я оговариваю невинных овечек?

В ответ на вопрос, я выдал все ругательства, которые накопил с возраста, когда научился более менее внятно говорить…

— Тс-с! — зашикал на меня мужик. — Они все слышат.

— Да ведь здесь нет ни одной, — попытался я успокоить в первую очередь себя.

— У стен есть уши, — прошептал он расхожую поговорку, показывая пальцем на стену рядом со мной. Я невольно перевел взгляд, куда указывал дрожащий палец. Тошнота подступила к горлу, хорошо, что утренний крендель уже покинул желудок, перебравшись в кишки, а от обеда я не успел отведать ни ложки. Рядом со мной на стене торчали какие-то причудливые наросты, напоминающие странной формы грибы.

— А вот и мое, — как-то ласково проворковал мужик. — С медной серьгой.

Я вскочил, как ошпаренный, зацепившись ногой за лавку, рухнул на пол. Рядом раздался шлепок, потом еще и еще. Уши посыпались со стен на пол и стайкой устремились к выходу.

— Дави их! — заорал пьяница и кинулся топтать быстро ползущие части тела. Мужики, до этого почти не двигающиеся, повскакивали из-за столов и присоединились к расправе.

— Мое! Мое не топчите! — орал зачинщик. — Лови его! Лови!

А я все еще не мог подняться с пола, от ужаса, происходящего вокруг, руки-ноги не слушались. Я лишь сумел сжаться в комок и крепко зажмурил глаза. Теперь происходящее вокруг прорывалось в мое сознание через частый топот каблуков и мерзкий хруст раздавливаемых хрящей. Я многое бы отдал, чтоб не слышать эти омерзительные звуки, но даже заткнуть собстенные уши не было никакой возможности: руки вцепились в трясущиеся колени и не размыкали объятья.

— Вот ты и попалось, — протянул нараспев пьяный голос.

Рядом еще притопнули несколько раз, пару из которых хрустнуло.

— Молодцы, ребята! Всех передавили, и свое я не упустил.

Судя по звукам, мужики, как ни в чем не бывало расселись по местам. Я приоткрыл глаза, по полу валялись кровавые ошметки, бесформенные куски человеческой плоти, раздавленные ударами сапогов. Я вскочил, едва подавив желание с ногами забраться на лавку.

За столом мужик боролся с непослушным ухом, пытаясь прилепить его на место. Ухо вырывалось из цепких пальцев, не желая становиться неотъемлемой частью тела.

— Что ж ты услышал, раз тебя так жестоко наказали? — мне просто необходимо было знать подробности.

— Все тоже, мол, мужики за все ответят и дальше по списку: Макарий и Уго сквернословят, поносят баб почем зря, пусть зарастут их поганые рты. Ты, собственно сам видишь, что с ними случилось, — он кивнул в сторону сидевших. — Пауль бросается на Эльзу с кулаками — да отсохнет рука у мерзавца.

Рассказчик указал в сторону стойки: единственной рукой бугай красноречиво потрепал пустой рукав.

— Хуже всего Пэру. Ингрид понесла от него, а признавать ребенка и жениться он отказался наотрез. Вот после упоминания Пэра я и ахнул, идиот, выдал себя…

— Так, все! — я не собирался больше слушать, кто и как провинился в этой чертом облюбованной деревеньке, надо было срочно уносить ноги. — Ваши бабы, вы с ними и разбирайтесь, а меня своя дома заждалась.

Я выскочил из харчевни и со всех ног кинулся прочь, стремясь попасть на дорогу и нестись в свою Шмеледранку, не останавливаясь.

Вот и нужный поворот. Что за чертовщина! Вместо наезженной дороги словно из-под земли вырос холм. Наверху, взявшись за руки, водили хоровод совершенно голые бабы, лишь распущенные волосы кое-как скрывали наготу.

Надо признаться, я не мог оторвать глаз от этого чудного зрелища. Не то, чтоб я юнец и голых баб не видел, но это было потрясающе красиво. Сплетенье рук, наклон головы, запрокинутой у каждой чуть назад, смеющиеся лица, подставленные солнцу в его самый долгий день, гибкие станы… Не ведьмы, нет, сами богини плясали на холме и я был готов смотреть на это вечно.

— Подглядывать нехорошо, — засмеялись в хороводе.

— Знаю, — прошелестел я одними губами. — Но это самое прекрасное, что я видел в жизни. Цену я знаю и готов платить, только молю вас, позвольте еще полюбоваться вашим танцем.

Смех был ответом, и хоровод закружился без остановки.

Мелькание прекрасных женских тел сквозь развивающие волосы все еще стоит у меня перед глазом. Единственным. И знаете, о втором я нисколечко не жалею.