Змеиный котёл

(-1 балл за превышение объема. Администрация)

Черёмуха цвела, как безумная, — облаками, волнами, каскадами белой пены, свесив ветки до самой земли. И пахла так, что хотелось сгрести воздух в охапку и унести с собой.

— Глупое дерево, — буркнула чародейка, помешивая булькающее в котле варево. — Вот неймётся же ему цвести под самые холода — а зачем? Всё едино заморозками побьёт. — И повернула голову в сторону девушки, замершей поодаль. — Ну, говори, зачем пришла?

Та шагнула к костру, огляделась. Хижина чародейки лепилась к подножию холма, будто врытая в склон, зелёный дёрн укрывал покатую крышу. Черёмуха обметала порог цветущими ветвями, роняя снежное крошево лепестков.

Хозяйка хижины сидела на камне перед разведённым в яме костром. От бронзового котла, подвешенного над огнём, шел пар. На зеленоватых от патины боках сплетался чеканный узор из змеиных тел, ушки котла изгибались полукольцами, сделанными в виде гадючьих голов.

Чародейка перехватила взгляд девушки, неласково усмехнулась.

— Что, сказок наслушалась?

Девушка замотала головой. Ей было лет семнадцать на вид — самая невестина пора. В рыжей косе алела шёлковая лента, щёки полыхали румянцем и веснушками, а карие глаза смотрели с такой надеждой, что чародейка испустила тяжкий вздох.

— Влюбилась, значит.

Девушка потупилась и прижала ладони к горящим щекам.

— Он кузнеца сын... — выдавила она. — Весёлый... сильный...

— И красивый, поди? — насмешливо щурясь, спросила чародейка.

— Краше нет, — тихо ответила девушка. — На праздниках все мои подруги к нему липнут. Вьются кругом, что осы над пирогом. И бойкие, и собой хороши, а я — чучело конопатое...

Она всхлипнула, насилу перевела дыхание.

— Да я... я бы для него сердце из груди... Только бы поглядел, приголубил... слово ласковое молвил... А он меня не замечает даже.

Чародейка махнула рукой.

— Забудь. Баловень он, раз отказа не знает. Девок небось портит, как ястреб кур таскает. А ты, хохлатка рыжая, сама к нему в когти просишься. Лучше радуйся, что он тебя не углядел. Свяжешься с ним — наплачешься, верно тебе говорю.

— И пусть! — яростно крикнула девушка. — Лучше от любви плакать, чем без любви мыкаться. Мне без него жизни нет!

И бухнулась на колени в сырую траву.

— Помоги, матушка! Нынче вечером гулянье будет у реки. Сделай так, чтобы я ему приглянулась, чтобы он меня из всех девушек выбрал, чтобы со мной одной до утра плясал!

— Не мать я тебе, глупая, — ворчливо отозвалась чародейка. — Была бы матерью — за косу бы оттаскала да в сарае заперла. Знаешь ли, что я ничего не делаю даром?

— А что попросишь в уплату? — Голос девушки опасливо дрогнул.

— За такой пустяк — недорого. Ленту из косы отдашь мне да поясок.

— Всего-то? — Девушка торопливо принялась расплетать косу и вскоре протянула чародейке на ладонях свёрнутую ленту и тонкий пояс с нитяными кисточками.

Та спрятала подношение за пазуху и подняла с камня ковш на длинной ручке. Погрузила его в котёл, взмахом руки разогнав клубы пара.

Жидкость в котле была чёрной, как смола. Ковш коснулся её — и по поверхности пробежали золотые блики, брызнули искрами.

Едва сдерживая дрожь, девушка подалась вперёд. В котле отражалась ночь — светлая, как день, золотая от костров, пылающих на берегу реки. Меж костров кружились нарядные пары, живыми цепями вились хороводы, мелькали цветные ленты, вскинутые руки, смеющиеся лица. И в самой середине, озарённые огнями со всех сторон, плясали двое — статный широкоплечий парень в алой рубахе и девушка, чьи кудри жарким блеском спорили с языками пламени, а глаза сияли всем счастьем мира...

— Пей, — сказала чародейка, поднося к её губам ковш с жидкостью цвета золота и огня.

Девушка отхлебнула — и закашлялась от горечи, перехватившей дыхание. Слепо пошатнувшись, она отступила на несколько шагов, вытянула руку в поисках опоры, и её пальцев коснулось что-то пушистое, пахнущее дурманно и головокружительно...

Ветка черёмухи.

***

Летний полдень истекал жарой и светом. Солнце палило — и не было в небе ни облачка, чтобы приглушить его беспощадное сияние.

Черёмуха у одинокой хижины шелестела листвой на ветру. Весенние холода не помиловали её, сгубили нежную завязь, и после обильного цветения на ветвях остались лишь редкие чёрные ягоды.

Чародейка уронила с ладони в котёл пригоршню плодов.

— Что, — спросила она, не глядя на гостью, — пошли после цветочков ягодки? Да не всякая ягода сладка.

Рыжая непроизвольно прижала руки к животу. Хотя под просторным сарафаном ещё ничего не было заметно.

Она сильно переменилась с весны. Лицо осунулось, со щёк сошёл румянец. В движениях появилась настороженность, в глазах — страх, будто она каждую минуту ждала злого окрика за спиной.

— Он обещал, — сказала она пустым надтреснутым голосом. — Суженой своей называл. Сватов пришлёт, говорил.

— И что?

— Прислал. — Рыжая сморщилась, жалобно скривила губы. — К соседке моей...

И вдруг надломилась, будто деревце в бурю, осела на колени, скорчилась в измятой траве, задыхаясь от рыданий.

Чародейка помешивала зелье в котле, дожидаясь, пока утихнет отчаянный плач.

— Помоги мне. — Рыжая отёрла лицо рукавом; веки у неё припухли от слёз, но карие глаза, утратив прежнюю мягкость, смотрели зло и требовательно. — Пусть он выполнит, что обещал. Пусть полюбит меня так, чтобы до самой смерти не разлюбил. Чтобы жить без меня не мог!

— За такую просьбу, — с расстановкой проговорила чародейка, — и плата будет высокая. По карману ли тебе?

— Душу попросишь? — Девушка и бровью не повела. — Бери.

— На что мне твоя душа? Отдашь мне то, что во чреве носишь.

С лица рыжей сбежала последняя краска, веснушки резче проступили на побелевшей коже. Она подалась назад, стиснув рукой складки ткани на животе.

— Не хочешь — не надо, — добавила чародейка.

Девушка разжала пальцы.

— А если соглашусь? — чуть слышно спросила она. — Ты его... прямо сейчас заберёшь?

— Её, — равнодушно поправила чародейка. — Да не трясись ты. Доносишь и родишь спокойно. На третью ночь после родов оставь окно открытым — а прочее уже моя забота.

Девушка смотрела на нее, как приговорённый — на повисшую перед лицом петлю. Худые пальцы терзали завязки рубахи у горла.

— Что ты... с ней сделаешь?

— Воспитаю как родную. Давно мне преемница нужна.

Рыжая уронила голову на руки и долго молчала. Когда она снова выпрямилась, стало видно — нижняя губа припухла и кровоточит.

— Одно только скажи. У меня ещё будут дети?

Чародейка склонилась над котлом. Поболтала ковшом, пуская круги по кисельно-густой жидкости.

Котëл засветился изнутри рыжеватым светом — неярким, уютным. Отражение заколыхалось и прояснилось. В глубине горел очаг, попыхивая рдеющими углями. Женщина у огня расчёсывала медные кудри; домашняя рубаха мягкими складками облегала еë круглый, как наливное яблоко, живот. Сидящий напротив мужчина вырезал ножом узоры на дощечке. Наполовину готовая зыбка стояла на лавке рядом с ним, а на полу увлечённо возился со стружками круглощëкий мальчонка, такой же рыжий и веснушчатый, как мать.

— Я согласна, — шепнула девушка, не сводя глаз с отражения.

— Пей, — сказала чародейка. Зелье в черпаке отливало янтарëм, тянулось с краёв длинными медовыми нитями.

Девушка кивнула и потянулась к ковшу.

***

Дождь хлестал черёмуху по хребту — наискось, сплеча, точно опытный кат. Под его ударами листья срывались с веток в грязь, прощально вспыхивая бледным золотом в свете чадящего костра.

Не обращая внимания на дождь, чародейка подбрасывала ветки в огонь. Тот глотал сырые хворостины и продолжал гореть — не иначе как волшебством.

— Ну, что ещё?

Женщина по ту сторону костра вздрогнула и подняла голову. Её волосы скрывал серый, облипший от влаги платок. Такой же серый кожушок на плечах делал её похожей на взъерошенную усталую ворону.

— Что тебе неймётся? Сыта, здорова. Деток вон народила. Муж тебя любит.

— Любит, — горько усмехнулась женщина. — Глаз не сводит. Всё примечает — если с соседом словом перемолвлюсь, если у коробейника слишком долго товар выбираю. А потом учит меня уму-разуму, чтобы и глянуть в сторону не смела. Потому как любит. Жить без меня не может.

Она плотнее свела края платка, пряча старый пожелтевший синяк на скуле.

— Думать надо было, о чём просишь, — фыркнула чародейка. — Добрый пёс — и тот на цепи звереет, а ты его душу навеки в кандалы заковала. Ни ему не уйти, ни тебе его не отпустить.

— Никак? — шепнула женщина.

Чародейка искоса, пронзительно глянула на неё.

— Уж так тебе с ним тяжко? Или на кого другого глаз положила?

Женщина вспыхнула, как сухая лучинка, — жарким маковым румянцем.

— Я не... Мы не... Я мужу не изменяла! А что Дан меня полюбил — разве его вина? Он меня к греху не склонял, пальцем не коснулся. Смотрит только издали да песни поёт. А муж лютует, как его услышит.

Она подалась вперёд. Глаза у неё горели упорным безумным огоньком.

— Скажи... нет ли средства, чтобы от него избавиться?

— От Дана?

— Язык у тебя отсохни! От мужа моего!

— Есть, как не бывать. Нож получше наточи, да и...

— Нельзя. — Женщина зябко стиснула руки. — Если я на каторгу попаду, кто детей на ноги поставит? Другое мне надо...

— Можно. — Чародейка перестала улыбаться. — Только дорого обойдётся.

— Сколько?

— Деток своих отдашь.

Женщина попятилась, заслоняясь рукой.

— Змея! — сдавленно выдохнула она. — Мало тебе моей старшей? Ещё батраков захотела?

Чародейка пожала плечами.

— Ты судьбу чужую взяла, со своей насильно связала. От этого узелка и твои дети пошли. Разрежешь узел — их судьбы вместе с мужниной оборвëшь. Одно им спасение: под моей защитой.

— Нет, — выдавила женщина, отступая. — Ни за что.

И заспешила прочь, ёжась от холода и от тяжести устремлённого в спину взгляда.

Дождь устал лить и притих, перешёл в мелкую настырную морось. Облака начали расходиться, и серая шкура неба треснула, закровоточила вечерним багрянцем.

Чародейка ждала.

Когда алая прореха в тучах начала бледнеть, по раскисшей тропинке зашлëпали быстрые шаги. Задыхаясь от бега и волнения, женщина торопилась к хижине. На руках она несла маленькую девочку. Мальчик шëл сам, цепляясь за материн подол.

— Напился он... мой-то... — Женщина глотала слова, не в силах отдышаться. — С топором Дана ищет... убить хочет... И меня убить сулился... а я огородами... вот! Пусть меня... а Дана-то за что? Он же ничего не сделал...

Стоя на коленях, она обняла детей трясущимися руками.

— Любаш... Мира... родненькие мои... Идите к тёте. Не бойтесь, тётя не обидит...

— Не обижу, — кивнула чародейка. — О том не тревожься.

Притихнув, мать и дети смотрели, как она черпает ковшом из котла. В чёрной жидкости отразился тусклый вечер. Рослый, бородатый мужчина шёл по улице, пошатываясь, сжимая в руке топор. Вскидывал голову, скалил зубы в пустые небеса, выкрикивая беззвучную брань.

Из-за поворота выбежал бык. Оборванная верёвка болталась на мощной шее. Мужчина слишком поздно обернулся навстречу опасности. Бык оказался быстрее: удар рогов подбросил человека, как соломенную куклу, и чёрную глубину котла заволокло алой мутью.

— Пей, — сказала чародейка, поднимая ковш, полный кровавой жижи.

Женщина крепко зажмурилась и отпила глоток.

***

Внутри хижина казалась просторнее, чем снаружи. Здесь можно было стоять во весь рост, не нагибаясь. Но гостья всё равно стояла на коленях, низко опустив голову. Рыжие волосы с проседью падали ей на лицо.

— Пожалей... Хоть одним глазком дай увидеть...

Хозяйка хижины невозмутимо скребла песком пустой котёл, оттирая копоть и патину.

— Смилуйся...

— Зачем? — холодно спросила чародейка. — Они мои теперь, не твои. Что ты им скажешь? Они тебя не помнят уже, а старшая дочь — и знать не знает.

Женщина вскинулась, с ненавистью глядя на неё.

— Ты у меня всё отняла!

— Лишь то, от чего ты сама отреклась.

— Ещё раз, — прохрипела женщина. — Только один разочек дай мне увидеть детей! Что хочешь взамен? — жизнь мою? Забирай!

— На что мне твоя жизнь? Орех пустой — одна горечь и плесень. Ты трижды из моего котла испила, трижды с судьбой по рукам ударила. Что просила, то и получила, а что имела — растратила. Ступай отсюда и больше не приходи.

Шатаясь, как в лихорадке, гостья поднялась на ноги. Шагнула к двери, ничего не видя перед собой. Пригнулась под низким косяком, чуть не упала на пороге, но всё-таки вышла наружу, в свет и холод погожего зимнего дня.

Заснеженные ветки черёмухи качались перед её лицом. Белые шапки на тонких тёмных прутьях. Белые хлопья, медленно опадающие под ноги...

Она моргнула. Несмело протянула руку.

Пушистая кисть щекотнула ладонь тычинками. От густого аромата закружилась голова; во рту таяла невыносимая горечь зелья.

Пламя трещало в яме, облизывая бронзовые бока котла.

— Ну? — спросила чародейка, откладывая ковш. — Теперь поняла?

Вокруг сумасшедше, безоглядно цвела весна.