Цветите моим голосом

По вечерам из хотона она уходила – слушать, как поет степь. Рассыпается звоном тысячи колокольчиков голос полыни, гулко гудит востроносая овсяница, медно вибрирует тенор солнцеголового цмина. Зопник, донник и василек, даже несносный пырей – зеленая бритва – в этот полночный хор многоцветья вливают свои голоса. Дочь, внучка и правнучка джангарчи, Заяна легко могла различить их.

Они просили ее: «Спой».

С травами проще, нежели чем с людьми. Много проще.

А все же и тех, и других она сильно любила.

Вот праздник Цаган Сар, Заяна – в белом, и в белом все кочевье. Заяна поет: о девушке-лебеди, о похитителе крыльев, о тоске, о судьбе, о замужестве и о любви. Ее слушают: и молодые көвүд*, и зрелые залус**, совсем юные күүкд***, почитаемые ээҗнр****. Старейшины шепчутся, шепчутся; им невдомек, что ей слышен их шепот – куда им до нежного шелеста трав. Эти колют и душат. Незаметным, но едким дымом пропитан весь төв*****.

Голос Заяны дрожит, но вовсе не от волненья. Полон он властной и древней силы, и стоит ей только лишь сказ повести, как все вокруг чувствуют: ветер от лебединых крыльев. Только закроют глаза, видят: озера блеск в ночи. Носом ведут, слышат: терпок запах ковыли. Нет уже едкого дыма, лишь пахнет нагретой на солнце землей, сухостью злаков, тимьяна медовым оттенком. Белый Старец вздымает свой посох, танцуют шулмусы в ночи, на вершине обо страшно каркает черный ворон, и от звездных девичьих слез зарождается первый тюльпан.

Отец Заяны стоит поодаль. Старый сказитель, отдавший дар ей, единственному ребенку, он чувствует гордость и все же – тревогу. Голос Заяны проносится суховеем, но вечно звучать он не может, и шепот старейшин всегда возвращается.

«Не должна женщина в горле держать Бумбу».

Ахнр ээҗнр****** переглядываются, но – молчат.

Едок, едок дым.

а

Когда степь заалела тюльпанами, в кочевье пришел Намту, циничный, насмешливый. Он учился в городе, доверял снадобьям, доверял логике, песням ветров – не верил. Деятельный ум его не терпел покоя; никогда не читавши Толстого, Намту с вызывающим зависть упорством неизменно его словам следовал.

Ведь спокойствие – что? Душевная подлость.

Он отварами вылечил захворавшего верблюжонка, вправил руку мальчишке, свалившемуся с коня, промыл и зашил одному из табунщиков на бедре глубокую рваную рану, прежде вытянув из нее обломок жестокого саксаула. Когда пела Заяна: об Амане-Цагане, о девушке, ставшей царицей, и о ее одиннадцати сыновьях, медноклювой старухе и пятнадцатиглавом мусе, Намту ее не слышал – он следил, чтобы мать молодая не забыла выпить отвар из ивовой коры, наносил на ребенка ожог мазь из воска, топленого масла и зверобоя, старику от мигрени осторожно делал массаж. Он срывал полынь, и чабрец, и солодку, объяснял детям свойства растений: «Это от кашля, а это от боли». Подходил к старейшинам, спрашивал: болеют ли здесь лихорадкой, есть ли случаи «черной оспы», часто ль роженицы умирают. Отказался огонь окропить молоком.

И при всем его рвении, всей его пользе он был здесь тоже неправым, непонятым. Едок дым, обволакивает и душит; старики шептались, порой обходили его стороной.

А Заяна тянулась к нему. Он не слышал травы, но знал их. Она водила его в степь, делилась местами, делилась тем, что любила, во что верила. Он рассказывал ей о больницах и о городах, показал ботанический атлас. По ночам, у костра, она пела ему: не про дворец о двенадцати башнях, не про мудреца, кто все ведает на девяносто и девять лет вперед, не про огненно-рыжего коня Аранзала. Она пела о медноволосой девушке и ее человеческом муже, о сыне бедняка, полюбившем дочь хана, о богатыре, что был ранен отравленной стрелой, и о девушке, что вымолила для него исцеление ценой своего голоса. Намту смеялся: «Красиво, но голос от яда не лечит, тут нужен другой подход».

Заяна смеялась. Смеялась впервые за долгое время.

Однажды она рассказала ему о своей матери. Та не была джангарчи, она вовсе не пела, да и говорила мало: но она собирала истории и хранила старые сказки, их сюжет вышивая на войлоке, на сукне и парче. Перед смертью она – вот, смотри! – дала дочери вышитый пояс, где узоры сплетались, скакали кони и на защиту цветущей прекрасной Бумбы бесстрашно вставал Джангар.

«Она говорила, есть песни, живущие в пальцах, не в горле».

И Намту, казалось, ее понимал.

а

Когда зной накрыл степь, накрыл и почти что выжег, к горизонту принес миражи, Намту сказал ей: «Уедем в город. Хватит петь о придуманных бедах и странах. Будешь жить настоящим, приносить людям пользу. Со мной».

Она сказала «нет». Должна была. Собиралась. И почти уже губ ее коснулось ответное слово.

Вечером из хотона она ушла – но степи не слышала. Хоть взывала люцерна, и плакал качим, марь молила, корила шандра. Заяна не слушала, от земли подняла глаза к звездам. Что-то виделось ей в небесной дали: может быть, неизвестная ей до того жизнь любимой мужчиной женщины. Определенная. Установленная в веках.

И решилась. И спрятала крылья. Призвала в свидетели духов – и голос свой отдала.

Они были счастливы, Заяна и Намту. Ходили в степь, собирали травы. Она улыбалась, он говорил за двоих.

Молча решение принял отец, и в хотоне все ждали хурюма*******.

а

Тюльпаны пропали первыми. Души умерших не возвращались, не слышала зова земля. Знахарка, из ахнр ээҗнр, нашла лишь один цветок, черный. Скот тощал, молоко скисало в вымени, верблюжат матери не подпускали к себе. Люди ссорились, люди болели. Забывали слова. Иногда забывали себя.

Отвары Намту выдыхались, и горкли мази. Он хмурился, неустанно искал причины – причины не находились. Заяна молчала.

Дым сгущался, едкий, невидимый. Шептались старейшины и винили Заяну. Смотрели странно. С недоумением.

Ведь не проклята. Лишь замолчала.

Намту смотрел на нее – тоже странно. Не так, как прежде. Когда она пела, он смеялся над ней, она это знала. Не знала, что в это же время он ей любовался.

Сны терзали ее, чудовищные, пятнадцатиглавые. Просыпалась – и ничего, ничего не помнила. Намту рядом, чего же еще ей нужно? Сборы шли полным ходом, сентябрь манил обещанием новых мест.

На дорожку, в последнюю ночь она ушла в степь. Травы пели ей колыбельную, одеялом стелились под ноги.

И приснился ей сон.

Было их трое. Цаган Аав, Белый Старец, поднял посох, ударил о землю, беззвучно. Мать, молодая, красивая, не измученная болезнью, протянула ей вышитый пояс.

Третья была – высокая, статная. Ойратка, дева-воительница, дева-сказительница, певшая древним богатырям правду о них самих. Эта песня, протяжная, ратная, звонкая, помогла им познать самоих себя.

Губы зашиты суровой нитью.

Молчит.

И Заяна проснулась с криком.

И сон этот помнила.

До рассвета перебирала вещи, оставшиеся от матери. Нити, вьющиеся по войлоку.

Вот история.

Жил однажды мальчик, который не мог говорить, и была у него старшая сестра. Однажды забрели они в барханы и не могли выбраться. Сестра взмолилась пескам, и песок помог, ответил, но взамен взял ее себе. Сестра стала песком, и голос ее с тех пор шелестит в барханах. Брат не мог последовать за сестрой и не мог отмолить ее – у него для этого не было голоса. День за днем, год за годом он возвращался к краю пустыни, и в песнях песка ему чудился голос сестры. Он пытался подражать ему, пытался заговорить с ним.

И запел. Первым из всех людей.

Нити, вьющиеся по войлоку.

Степь умирает, и нет у Заяны голоса, ни чтобы за нею последовать, ни отмолить.

Иди. Туда, где Сестра-Песок.

К краю пустыни иди.

а

На рассвете она ушла. Намту не было рядом. Всю ночь его рядом не было.

Иди столько, сколь за три дня пролетит филин.

Дошла до нее, черной, черной земли, и упала – идти больше не было сил. Степь дышала. Вздыхала. Хрипела и плакала.

Старик с посохом вышел из марева; а может, то был немой мальчик? Рядом фигура, вся соткана из песчаной пыли.

Сестра-Песок? Мама? Ты?

Молчали долго. Потом кто-то заговорил. Может, все трое.

«Даже если сердце твое разбито, ты не имеешь права молчать. Если оно полно любви, ты не можешь молчать тем более».

Петь – как? Заяна уже не помнила.

Сестра-Песок приложила к горлу Заяны ладонь. Жар. Дрожь. И внутри – песок.

Будь тем, через что поет мир.

Просто попробуй.

И Заяна попробовала.

Сперва выходил только хрип – сухой, как раскрошенный саксаул. Сестра-Песок взяла ее руки в свои и вдруг точно стала похожа на мать – странно, неуловимо. Отпустило отчаяние, и Заяна позволила боли течь сквозь. Низкие, тихие звуки рождала гортань, но травы ее узнали.

Рассыпается звоном тысячи колокольчиков голос полыни, гулко гудит востроносая овсяница, медно вибрирует тенор солнцеголового цмина.

Руки сами тянутся вверх. Разве руки? То взмахи крыл. А в глазах – озера блеск, а внутри – терпкий запах ковыли.

Сестра-Песок улыбнулась. Губы ее осыпались струйкой, прежде что-то сказав – может, благословение. Руки, те тоже развеяло ветром, но в ладонях Заяны осталась – не чудо ль – домбра.

Ветер с собою принес пыльцу, и ушел одинокий старик.

Обратно идти – столько, сколько сова пролетит за три ночи.

Намту ждал ее, ждал, конечно, в руке – лебяжье перо.

Собрались у костра: молодые көвүд, и залус, и совсем юные күүкд, и почитаемые ээҗнр.

Ждали ее, ну конечно же, ждали. Нуждались.

Дыма не было. Шепот истаял.

Взяла домбру. Пальцы коснулись струн.

Да, Белый Старец вздымает свой посох, и танцуют шулмусы в ночи, на вершине обо страшно каркает черный ворон.

И зацветает полынь.

а

а

_________________________________

* – юноши

** – мужчины

*** – девочки

**** – пожилые женщины

***** – центр, круг

****** – уважаемые пожилые женщины

******* – (ждали) свадьбы