Тот, кто живёт здесь

Когда приходит время маленькой птички пик, по утрам трава становится седой, а дыхание Ууту густым. И это время пришло. Костёр пыхтел, и голос его сердитого треска будил притихший лес. Ууту палкой отодвинул огонь от мяса, чтобы не пригорело. Дух леса ушахчу был сегодня добр – подарил зайца. Это хорошо. Мирон украл у Ууту отца и потому сам стал несчастным человеком – это плохо. А старик Омак ещё живёт, и это хорошо. Удивительно всё устроено.

– Будешь? – Мирон сделал три больших глотка из фляги, утёр усы и, хитро прищурившись, протянул Ууту. Усы у него как мёртвая трава, такие же длинные и блёклые.

– Нет. Мяса хочу, – Ууту выкатил палкой из золы запечённые в глине окорочка, снял с жерди тушку и хотел её уже разломить руками.

– Погодь, нож возьми, – Мирон кинул ему свой нож. – Что-то ты, друг, будто невесёлый?

– Эщ, мне хорошо, у меня много радости, – Ууту ударил ножом и отрубил зайцу одну ногу.

– Ушахчу подарил мясо – асанг, не встретили медведя – асанг.

Он опять ударил ножом, отрубив зайцу вторую ногу.

– Омаку хорошо – асанг, завтра придём на место с твоей картинки – асанг. Много радости – много асанг.

Удар – хрустнул позвоночник, тушка распалась на две половинки. Ууту протянул Мирону его долю мяса, тот опять несколько раз глотнул из фляги, шумно выдохнул, рванул зубами мясо и, жуя сказал:

– Тогда давай выпьем за твою асанг, какая асанг без водки?

Ууту мотнул головой.

– Зря. Омак тоже сначала от всего отказывался, уж больно помереть хотел. А потом под водочку и еда пошла, и жить захотелось, – он громко засмеялся.

С пихты вспорхнул ворон. Ууту смотрел за ним, пока чёрное на чёрном не исчезло совсем. «Кутка создал всё: и меня, и Омака, и рыбу – всё. А Мирона тоже он создал? Больше некому. Значит, так надо».

– Ты не боись, – Мирон облизал пальцы, – я не подведу, ты меня знаешь. Мои люди твоего отца хорошо кормят, с голоду не загнётся. Ты ж мне друг. Друг ведь?

– Друг, конечно, – улыбнулся Ууту.

– Вот, – протянул довольный Мирон, – Только не пойму я вас. Если у вас всё асанг, то какого ляда вы на тот свет рвётесь? Вот ты же крещённый, отец твой тоже, а самовольно на тот свет – это ж грех!

Мирон вытер от мяса руки о штаны, бросил кости своему псу Верному и вытащил из костра горящую ветку, прикурил папиросу.

– Грех – выдумка вашего бога. Ваш бог любит, когда ради него страдают. Вы любите страдать. Мы же любим веселье, а если его нет, то зачем жить. Нет у нас грехов, есть плохие приметы.

Ууту взял в руку уголёк, стал перекидывать из ладони в ладонь, потом замер на миг, прикурил и аккуратно положил его в костёр.

– Ну если тебе наш бог не по душе, так зачем ты его принял?

– У нас много богов, а ваш один, ему скучно. Пусть с нашими живёт. Нашим всё равно, а вашему хорошо будет. У нас на одного бога стало больше – тоже хорошо.

Мирон рассмеялся:

– Ох ты и богохульник! Накажет тебя наш Бог, как пить дать, накажет.

– Нет, меня Кутка защитит, спрячет.

Мирон было уже прилёг, вдруг приподнялся на локте, чуть подался вперёд:

– А наш тебя найдёт! Да как прижарит твой зад на сковороде.

– Ваш бог гость, а наш Кутка у себя дома. Он сумеет спрятать.

– Так ваш Кутка просто ворон, а наш Бог почти как человек, только в сто раз всё у него больше и лучше, – не унимался Мирон.

– Зачем столько? Не унесёт ведь, пупок лопнет. Тогда лучше быть вороном.

Мирон опять закатился смехом. Верный встрепенулся, чёрный ворон вспорхнул с березы, гаркнул и теперь точно улетел.

– Вона твой бог шишки на берёзе искал. Насмешил ты меня, друг, – он утёр выступившие слезы. – Вот до чего ж вы хитрые, черти нерусские, от всего отговориться можете. И вот что занятно: все ительмены такие, я иных и не встречал.

Ууту тоже засмеялся:

– Это Кутка нас такими вылупил. Только он не всегда умный, и от глупости своей много гор поставил, много нор придумал. Так что нам ходить – не переходить всё. Зачем он не сделал всё ровным?

– Тогда бы не было снежного барана. Видишь, я у тебя научился на всё ответ выдумывать.

– Эщ, ты старший, я младший. Я учусь у тебя, хорошо учусь. Вот увидишь.

– Ладно, будь по-твоему, – Мирон посерьёзнел, вытащил из-за пазухи карточку. – На, глянь ещё разок, точно узнаёшь это место? Два дня уже идём, не сбился ли ты?

Ууту не взял картинку, мельком взглянул и прилёг на кухлянку:

– Хорошо идём. Завтра до луны там будем.

– Добро, – Мирон опять лёг, широко зевнул. – Как думаешь, золоторогого барана трудно будет снять? С одной стороны, он хоть и золотой, но всё же просто баран. С другого края – унтер Стесс вот не смог. А может Стесс отстрелил того барана, потому и пропал? Зачем возвращаться? Я б не вернулся, я б в город подался, продал рога, разбогател.

Ууту молчал, смотрел в чёрное небо и думал о том, что даже если такой баран где-то живёт, то зачем убивать красоту. Мирон не голодает, долгов не имеет. Вот отец Омак убил двух соболей, потому что Мирон дал ему табак. А потом он ему подарил кисет и Омак должен был убить ещё восемь соболей, а потом...

– Слышь, Ууту, как думаешь, может, правда там ваша какая нечисть живёт? Ведь из семи человек Стесса только один вернулся, да и тот без ума. Только эту фотографию при нём и нашли. Что молчишь, спишь, что ли?

Ууту не спал, смотрел на полную Луну. Её лицо было печальным и бледным, такое же, как у Омака, когда Ууту перерезал веревку и снял с него петлю. А после Омак кричал:

– Зачем ты это сделал? Я теперь всё равно, что живой мёртвый. Никто со мной говорить не станет, никто в дом не пустит.

Ууту встал, покормил костёр, тот обрадовался, весело запел. Он потрепал по голове Верного и вернулся на своё место. Недавно пса звали Кил – лучший из всех его собак. Верный пристроился у ног Ууту, пока не видит Мирон. Ууту прислонился спиной в берёзе.

Когда же всё началось? Наверное, когда в месяц полной воды он увидел в реке тонущего человека. Человек плевался водой, хватался за кромку льда, опять уходил под воду. Ууту сидел на берегу и ждал, когда дух Митг заберёт свою добычу. Зачем ему понадобился казак, он не знал, но мешать нельзя. А казак просил о помощи, умолял Христом Богом, обещал вечную дружбу. «Наверное, у Митги сегодня плохое настроение, поиграет в ним и выбросит на берег. Выходит, вообще ему это без пользы. Нехорошо». А человек был уже совсем без сил и кричать перестал, потерял надежду. «Духи духами, а всё же я – живущий здесь. Я человек, даю жизнь другому человеку, я сам думаю о своей сытости и удобстве. Духу чаще всего нет дела до меня. А казак после смерти на небо попадёт и Митгу он совсем не нужен». Ууту бросил Мирону верёвку и тот назвал его другом.

Омак когда узнал, очень расстроился и рассердился. Каждый день он стал ждать плохих новостей. Потом порвалась рыбья коса и призвать рыбу в реку не удалось. Соседского мальчонку покалечил медведь. Лесной пожар отогнал зверя. Казаки построили по близости свой острог, и все добрые ительмены уходили в лес не за мясом, а за шкурами.

– Ты убил нашу радость, когда отобрал у Митги добычу, – причитал старый Омак. – Я тайон нашего рода, и я не знаю, что делать, как высушить слёзы наших женщин. Я буду умирать.

– И прежде лес горел, а рыба уходила. Всё наладится.

Омак обхватывал голову руками, раскачивался из стороны в сторону.

– Ай, зачем ты его вытащил из реки? Я хочу уйти, ты по обычаям предков должен мне помочь, повесь меня. Сейчас же.

– Умереть тебе не дам, ты мой отец! Нам надо уходить отсюда. Построим дома на Птичьем острове, туда казаки не доберутся. Оставим горести здесь.

– О чём говоришь? Уже поздно.

Ууту не стал помогать Омаку убиться, да ещё и вытащил его из петли. После этого старик совсем сник, ушёл в казачий отрог и больше не возвращался.

Ууту опять встал тихо подошёл к храпящему Мирону. Сел рядом, стал смотреть на его лицо. Белое лицо, тонкие губы, торчащий нос. Чужой, ставший другом. К нему пошёл Ууту искать отца.

– Помоги, отец пропал, – закричал Ууту, едва переступил порог его дома.

– Тихо ты, дочь разбудишь, – в углу женщина качала люльку и напевала песню. – У меня твой отец, не переживай, у меня. Пришёл долги отдавать, да всё мне рассказал про тебя. Я его у себя пока оставлю. Ты мне поначалу помоги.

– Сколько соболей тебе надо?

– Не нужны мне твои соболя на этот раз, – он показал ему картинку. – Знаешь где это?

На картинке вдалеке были высокие горы, впереди обрыв, на краю толстая старая ольха, вся утыканная стрелами. Под обрывом, Ууту знал, течёт большая быстрая река. А возле ольхи стояли казаки с ружьями.

– Канна, – сказал Ууту и ткнул пальцем в ольху. – Знаю.

Мирон картинку убрал и, похлопывая гостя по плечу, повёл к столу, посадил, налил чай:

– Добро! Отведи меня туда.

– Там живёт Канна, по вашему дьявол. Он плохой и хитрый.

– Не переживай, я сам кого хочешь обхитрю. Туда два года назад ходил унтер Стесс. Он охотился на снежного барана с золотыми рогами. Это последняя фотография перед началом охоты. Что-то у них там случилось, да это и не важно.

– Про барана с золотыми рогами ничего не знаю. Опасно...

– Погодь. Ты меня туда отведи только. Пособи барана убить. Я, как есаул, прикажу тогда всей вашей братии косоглазой все долги простить, и старика твоего отпущу, пусть еще живёт.

Ууту вздохнул. Всё вроде верно получается, всё правильно. Мирон даже хороший, только почему на душе камень? Может от того, что все русские с самого начала несчастные, с детства? Он запомнил, что пела жена Мирона:

«Вырастишь большою

Отдадут тя замуж

Во чужу деревню

Во семью плохую

И тоска глухая

Будет сердце мучать...»

Вспомнилась мать. Она тоже пела ему перед сном. Такие же тягучие, плавные, но другие песни:

«Как пойдешь на реку – поймаешь чавыча. Как пойдешь жену искать – встретится красотка. Если выйдешь к горе – придет баран...»

А золоторогий баран стоял на обрыве. Мама за руку подвела сына. Баран наклонил голову, и с красивых рогов потекла золотая вода. Маленький Ууту подставил ладони и начал её пить. Вкусная, сладкая вода растеклась теплом по телу. Вдруг пришёл железный конь и ударил копытом барана. Ууту закричал – в ладонях кровь, вместо воды. А баран лизнул его в глаза и спрыгнул в пропасть. Ууту проснулся, рядом был Верный, он дышал в лицо морозным паром.

Весь день они шли по лесу, то поднимаясь на холмы, то спускаясь в низины. Переходили ручьи, бродили речки. Мирон делал засечки на деревьях, отмечая путь. Разговаривали мало, останавливались только однажды. Ближе к вечеру лес расступился и открыл Великие горы, вершины которых сияли белизной первых снегов. Мирон скинул мешок на землю, подошёл к краю обрыва, под ним внизу шумела река:

– Эх, красота, однако! А где? А вот оно, вот же оно! – он обрадовано кинулся в вправо, где в тридцати шагах стояла старая ольха. – Ай, да молодец, ты Ууту, ай молодец!

Верный побежал за хозяином, но остановился в нерешительности, забеспокоился и отступил назад.

– Что это все же за дерево? Зачем его так?

Ууту хотел было рассказать, что это Канна – в нём живёт дух соблазна, ненасытности и обмана, но Мирон закричал:

– Гляди, вон на склоне бараны! Там точно есть золотой. Пошли скорее, надо спуститься.

– Темнеет уже, подождём до утра, – Ууту тяжело вздохнул, снял с плеча вещевой мешок, поудобнее расставил ноги.

– Мы не будем ждать! Чего ждать-то? Скорее, – Мирон повернулся к Ууту и замер.

– Так будет лучше, – Ууту выпустил стрелу, она вонзилась Мирону в ногу. Он вскрикнул, отпрянул к ольхе, покраснел от боли и прохрипел:

– Ты чего? С ума сошёл?

Ууту опять натянул тетиву. Мирон вытянул к нему руку:

– Стой! Чего ты хочешь?

– Ничего мне не надо. Я лишь хочу вернуть то, что было. Ты – Канна. Ты отобрал у нас весёлые песни, а дал молитвы. Заменил травы и мухоморы на водку, дружбу – на долги. Ты даешь нам так много разных вещей, а взамен забрал целый мир. Но ты несчастен, потому давно мёртв. Мне даже не надо тебя убивать.

– Я же твой друг! Я твоему отцу трубку и очки для глаз подарил. Я его как родного принял к себе ... Верный, взять его! – и в этот момент другая стрела вонзилась в плечо.

– Кил, хэв! – пёс бросился на Мирона, тот в испуге отступил, покачался на краю и исчез за кромкой обрыва. Раздался плеск воды. Ууту довольно улыбнулся.

– Эщ, не я убил его – это хорошо.

Он шёл и думал, что удивительно всё устроено: зло ведёт к добру, а добро к злу. Завтра они все уйдут на Птичий остров, он заставит. А на горе стояли снежные бараны, и один из них был точно золотой.