Белая

Мила Дедова. Именно Мила. Как Йовович.

Егор Белов.

Миша Бутман.

Паша, просто Паша.

Жанна, с четвёртого курса.

Мила — маленькая, худая. На фото ничего особенного, но при живом общении любого словно магнитом к ней тянуло. Училась в одной группе с Егором и Мишей. Видите, один обнимает её за талию, другой положил руку на плечо. А она улыбается как ни чем не бывало. Парни тоже улыбаются. Егор открыто, Мишка кривовато.

Егор — лидер группы. Не новичок. С детства в горы ходил. Они с Бутманом из одного города. Жили в одной комнате в общаге. 

Пашка выглядит совсем пацаном. Он и есть пацан. Вундеркинд. Школу в четырнадцать окончил. Поступил по квоте. Он интернатский же. Мы его не хотели брать. Но он чуть ли не истерику закатил. "Я смогу, я смогу!" — кричал. Покраснел, слезы вот такие на ресницах повисли. Егор, он ни в какую, а Жанка заступилась. Типа, под её ответственность. Взяли. У неё, кстати, опыта больше всех. Это она Белова в секцию привела. Лямур-тужур у них был, понимаете? Они и смотрятся красивой парой. Оба рослые, белозубые.

Никто из нас раньше на Белую не ходил. Егор прикалывался, что его фамилия зовёт. Но вершина не очень сложная — 2Б. Ученическая, можно сказать. 

До базового лагеря часа за два на лыжах дошли по льду Безымянной.

Ехали весь день, дошли, уже темнело. Мила устроилась с Жанной, во второй палатке — друганы, а мне пришлось с мелким спать. Но это и хорошо — просторно. 

Утром я встал последним. Каша уже дымилась в котелке. 

— О, вот и Шрайбикус! 

Только Жанна меня так называла. Я привык. Она же по-доброму. 

Солнце ещё не вышло из-за гор, но день обещал быть хорошим. Все это чувствовали, шутили, улыбались. Пашка так вообще сиял, будто сопромат автоматом сдал. Для него это первые горы были. Суетился, козерогом скакал. В несуразном пуховике, джинсах и берцах омоновских. Пацана всем курсом собирали. Главное для него — вступительный экзамен сдать. Примут горы или нет. 

— Паштет, хватит уже мельтешить тудэмо-сюдэмо! — не выдержала Мила. — Голова от тебя закружилась. 

Из всех нас только Жанна профессионально выглядела. У неё одной Замберланы настоящие были. Даже Белов на них с завистью смотрел. А мы — кто во что горазд. Снаряга вся прокатная — из клуба.

Это мы перед выходом ленточки на дерево вяжем. Пашка тогда удивился:

— Зачем? 

— Сакральное место, — с умным видом пояснил Егор. — Духов умаслить надо. 

— Духов? — прыснул Пашка, но глянул на серьёзную Жанну и заткнулся. 

Дальше на лыжах никак. Даже пешком никак. Каньон встретил нас ледопадом. Надеваем кошки, каски, вооружаемся ледорубами. Улыбаемся в камеру. Так вроде даже на альпинистов похожи. Важный Егор проводит инструктаж: вот так втыкаешь, вот так закрепляешься, а шустрый Пашка уже забрался и радостный сверху верёвку спускает. Егор хмурится, молча губы жуёт.  

Миллионы лет упрямая вода пробивала себе путь через гранит. Глубокий извилистый каньон даже летом не видит солнца. Неудержимый бушующий поток не даёт и мысли пройти здесь летом. Но пока, в мае, путь не вызывал особых проблем. Если задрать голову, можно различить мохнатые лапы кедрового стланика на фоне неба. Такой цвет неба приводит меня в благоговейный экстаз. Нет, это не банальный небесно-голубой. Это какой-то яростный ультрамарин, это ослепительно-синий, до фталового, это чуть ли не марианский синий или даже индиго. Фото не передаёт. 

— Шрайбикус! Если мы сейчас не догоним группу, я у тебя Кодак отберу!

Жанна шла замыкающей и всё чаще нетерпеливо поглядывала на часы. Пришлось брать руки в ноги.

Мы догнали Пашку. Пацан шагал тяжело и уже без особого интереса зыркал по сторонам. Скоро стены каньона разошлись. Миша галантно помогал Миле взобраться на ледопад, Белов сидел наверху и мрачно смотрел на это. Когда и мы преодолели последнее препятствие, наконец-то увидели солнце.

— Полчаса перекус! — бодро скомандовал Егор. 

Девчонки быстро соорудили бутерброды, разлили чай из термоса. Вот Миша с набитым ртом вдохновенно читает Миле стихи:

— Глубокий снег лежит у нас в горах. Река в долине бег остановила. Вся белая, слилась со снегом вилла. И мы одни идём в своих снегах. В устах медлительное: «Разлюбила». «Всегда люблю!» — поспешное в глазах.

Жанна явно взяла шефство над Пашкой. Он повеселел, заулыбался. Солнце печёт почти по-летнему, от камней струится пар, снег на глазах оседает. Ветра нет, мы сняли перчатки, шапки, щуримся, улыбаемся.

Часа три подъем был относительно пологим. Просто идти. Раз за разом переставлять ноги и думать о чём-нибудь отвлечённом.

— А посуда вперёд и вперёд, по полям и болотам идёт... — бормотал я в такт шагам. Помогает.

Очередной привал. Все явно устали. Мила сосредоточенно смотрит в одну точку и сосёт сухарь. Мишаня перестал улыбаться и читать стихи. Паша обессиленно растянулся прямо на снегу.

— Вперёд, бандерлоги! — командует Егор. — Последнее усилие.

Крутой подъём по курумнику, которому конца-края не видно. Камни шаткие, нужно тщательно выбирать место для шага. Пара булыжников с громким треском скатывается вниз. Слышно, как Егор материт неожиданно выскочившего вперёд мальца.

Пот застилает глаза. В горле хрипит. Сердце вот-вот выпрыгнет. Чёртовы горы! И вдруг...

Подъём неожиданно закончился, и перед нами открылось ровное белое пространство, постепенно уходяшее вверх, всё выше и выше, в какую-то невообразимую высоту, к самому небу, где величественно и незыблемо возвышалась она — двуглавая вершина Белой. Каждый, кто поднимался на уступ, невольно застывал в изумлении.

Штурмовой лагерь разбили прямо на льду озера, под прикрытием невысокой береговой скалы. Здесь в неглубокой трещине прятался микроскопический ручеёк, можно было умыться, наполнить котелок. Скоро на горелке уже аппетитно побулькивало. 

— Исполинские горы, заповедные скалы, вы — земные узоры, вы — вселенной кристаллы. Вы всегда благородны, неизменно прекрасны, от стремлений свободны, к человеку бесстрастны. 

И вот уже Бутман снова шпарит стихами, по-Пушкински размахивая пустой гдежекружкой и мечтательно поглядывая на Белую поверх рыжей Милиной шевелюры. Здесь тихо и удивительно тепло, но стоит солнцу скрыться за гребнем, как холод моментально пробирается за пазуху. 

— Отбой, бандерлоги! — объявляет Егор. — Подъём в шесть. 

Он тоже смотрит на Белую. Смотрит с прищуром. 

Я проснулся от испуганного Пашкиного шёпота:

— Что это? Слышишь? 

Шорох. Как будто какой-то шалун бросает на купол палатки горсти снега. 

— Спи, Пашка, это ветер.

— Да нет, вот это... 

Прислушался. Вдруг показалось, что где-то вдали гуляет весёлая пьяная компания с гармошкой и орёт песни. Тихо, на грани слышимости, но как будто чуть-чуть напрячься — и можно будет слова разобрать. По спине пробежал холодок. 

Я надел горняжки и вылез из палатки. Луны не было, но звёзд хватало, чтобы видеть. Да и что тут смотреть — всё белое вокруг и огромная Белая на полнеба. Ветер моментально уничтожил остатки тепла. Пашка трясся всем телом. Глаза его были велики. 

— Глюки! — Я ободряюще хлопнул его по плечу. — Пошли спать.

Остаток ночи я спал урывками. Слышал, как в соседней палатке тоненько плакала Жанна. Потом злобно ругались матом Белов с Бутманом. Или это тоже глюки? Пашка метался и что-то бормотал во сне. Когда начало светать, я решил, что спать больше нет смысла. 

К моему удивлению, Миша уже возился с горелкой. 

— Ветер сдувает пламя, — сказал он. — Надо камней натаскать. 

Скоро выползли и остальные. Выглядели все неважно. Опухшие, хмурые. Егор, тот вообще был мрачнее тучи и ни на кого не смотрел. Не было только мелкого. 

— О, явление Христа народу! — обернулась Мила. 

— Я видел духов! — Пашка бледным призраком с остановившимся взором возник на пороге палатки. — Они сказали — нельзя на Белую. 

— Ну не ходи, — первым обрёл дар речи Егор. — Команда, слушай мой приказ! Пашот остаётся смотрящим за лагерем, остальные — выход через полчаса. Вперёд, бандерлоги! 

* * *

— Это всё очень интересно, но не могли бы вы подробнее рассказать об обстоятельствах гибели группы. 

— Попробую. От озера подъём начинается полого, но постепенно крутизна его увеличивается. Скоро нам пришлось надеть кошки. И вот тут мы увидели, что нас догоняет Пашка. 

— Значит, он нарушил приказ руководителя группы? 

— Да. Белов аж побелел весь, как увидел. Хе, смешно... Но дал команду ускориться.

— Вы не стали ждать отстающего? 

— Да куда бы он делся? Весь путь от озера до вершины как на ладони. А погода портилась. Егор торопил. Главное было ледник преодолеть. Не ледник даже, а фирн. Такой твёрдый смёрзшийся снег. Знаете? 

— Я знаю. 

— Ну вот, это самый крутой и опасный участок. Потом вышли на северный гребень. И там начался настоящий ветер. 

Ветер срывал маску, выбивал дыхание, норовил сбросить с отвесной стены. Ветер чертовски выматывал. Остановишься — сразу стынет всё, а руки коченеют даже в двух парах перчаток. Чтобы друг друга услышать, нужно было кричать. 

Нас всё-таки догнал Пашка. Он выглядел натуральным психом. Опять начал орать, что на Белую нельзя. Егор разозлился и вмазал ему разок. 

— Руководитель группы его ударил? 

— А что делать? Тот совсем невменько был. После этого сразу утих и Жанна сказала, что отведёт его в лагерь. 

Потом Мила упала. Кончились силы. Она плакала и кричала, чтобы её бросили здесь. Снег усилился, видимость упала до нуля. Но вершина уже где-то рядом была. Егор велел Мише оставаться с Милой, а мы дальше пошли. 

— То есть руководитель группы их бросил? 

— Он не бросил. Он велел ждать. Но мы реально быстро вернулись. Заскочили на вершину буквально на минуту. Там кромешный ад, вот как на фото. Снег, снег и неясная фигура Егора. Ветер камни ворочал и последние мозги выдувал. 

— Вы оставили записку в туре? 

— Нет. Егор хотел, но её ветром унесло. И мы сразу спускаться начали. 

Милы с Мишей не было. Егор крикнул, что они вниз пошли. На Милу наткнулись ниже. Буквально наткнулись, её снегом полностью занесло. Я не знаю где, там ни время, ни расстояние не существуют.

Она была жива, но еле шевелила губами. Сказала, что Пашка с Жанной сорвались и их по леднику вниз унесло. Миша велел ей нас ждать, а сам на помощь поспешил. 

— Получается, он бросил подругу? Странно. 

— Там вообще много странного. Мы как будто все разум потеряли. Егор только рычал и матерился. Думаю, Миша посчитал, что внизу нужна срочная помощь, а Мила могла отдохнуть и с нами спуститься. 

— Но что случилось с Бутманом? 

— Я не знаю. Мы его больше не видели. Мы по очереди буквально тащили на себе Милу. Этот чёртов ветер выдул из нас всё, вплоть до желания жить. Знаете, это когда даже моргнуть тяжело, когда хочется лишь одного — лечь и умереть. Уже всё равно, понимаете? Насрать. Инстинкт самосохранения не работает. 

— Расскажите, как вы сделали последний кадр. 

— Короче, мы не заметили, как Мила замёрзла. Мы её какое-то время мертвую тащили. Потом Егор сказал, чтоб я вперёд шёл. Что он её сам спустит.

Уже почти внизу наткнулся на кровавый след. Прям полоса в снегу. Пошёл по следу и нашёл их... Жанна уже давно мертвая была. У неё прям кость из ноги торчала. А пацан её тащил. У него башка была разбита, вся шапка кровью пропитана, а он полз и Жанну за собой пёр. Молчал, смотрел на меня своими синими глазами, и я понимал. И понимал, что он понимает. А он говорит, духи, видишь? И я увидел. Вокруг него. Тогда достал фотик. Чтобы доказать, что это глюки. Ведь там не видно ничего, правда?

— Это последний кадр на плёнке, возможно, был частичный засвет.

— Покажите... Покажите, чёрт вас возьми! Да... Это их я видел. Они вокруг Пашки вились. А он меня вдруг толкнул. И говорит, иди. Иди, говорит, я их задержу.

Дальше смутно помню. Я полз. Стемнело уже. Идти не мог. Ни рук, ни ног не чувствовал. Палатки почти полностью замело. Кое-как до входа добрался. Молнию открыть не смог — пальцы не работали. Бодал, пока не порвал. Ввалился внутрь вместе со снегом. Больше ничего не помню. Мне просто повезло. 

— Вам повезло, что на следующий день другая группа пришла. Плёнки мы приобщим к делу, а фотоаппарат вернём. 

— Да на кой он мне? Чем на затвор-то нажимать? Ну ладно. До свиданья. 

— До свидания. Выздоравливайте.

В тексте использованы отрывки стихотворений И. Северянина и К. Бальмонта.