Два "Р"

2067 год. Подмосковье.

— Машенька, познакомься, это Роберт.

Мужчина с достоинством слегка поклонился и пожал протянутую девушкой руку.

— Очень рад. Голда много о вас говорила. У вас интересная профессия — историк кинематографа. Вы дружите со школьной скамьи. В наше время это большая редкость. Вот и последний опрос общественного мнения показал… — Роберт не успел закончить.

— Никаких философствований, политики и другой ерунды, — перебила Голда. — Роби, спой для гостьи «Санта Лючия». Маша её обожает, — попросила она.

Мужчина не заставил себя ждать. Голос у него был божественный, колдовской. Когда затихла последняя нота, подруги некоторое время не могли прийти в себя — настолько были очарованы пением. Первой воцарившуюся тишину нарушила Голда.

— Роби, ты само совершенство! А теперь, дорогой, поухаживай за нами.

Роберт достал из холодильника блюдо с фруктами и разлил игристое по фужерам. Несколько капель вина упало на скатерть.

— Ой, а я думала, вы всё делаете идеально, — воскликнула Маша.

— Как видите, нет.

— У меня язык просто чешется спросить. Но, наверное, это будет некорректно. Я думала, что такие, как вы, особенные — не пьют.

Роберт искренне улыбнулся.

— Скажите честно, если бы Голда не сказала вам, кто я, вы бы догадались?

— Тем, что пролили вино, почти заставили меня поверить, что вы настоящий. Но вы слишком красивы и чересчур хорошо поёте для обычного парня.

***

Через неделю у подруг состоялся следующий разговор:

— Ты не представляешь, как мне с ним хорошо. Твои сомнения, предрассудки… Машка, выкинь их из головы! Я ни с одним из бывших не была так счастлива. Слышу, хихикаешь… Список оглашать не буду. Равных Роберту не было, нет и не будет!

— Но это же не любовь!

— Почему не любовь? Очень даже любовь. Лучше, чем вся та ложь, которую я слышала. Люблю! Люблю! Пока не трахнут! А потом этой любви как-то сразу становилось меньше. Одни фальшивые лайки да смайлики. Пусть засунут их себе куда подальше. И вообще, подруга, о чём мы спорим? Какая разница, как это называется? Мне с ним хорошо.

— Мы не спорим, я про любовь.

— Любовь? Ты ещё вспомни мезозойскую эру человеческих отношений: «Бьёт — значит любит».

— Что за передёргивания. Я же не об этом. Я о настоящем чувстве.

— И я о нём! Да, я, может, впервые почувствовала себя женщиной. Боже, как он всё угадывает и предвосхищает — любые мои прихоти; только подумала, только представила, а он уже всё сделал. И ничего взамен не ждёт. Пионы — мои любимые. Представляешь, достал тогда в феврале. Откуда? С неба, наверное. Умный! А голос?! Ты сама слышала. Любого «соловья» перещебечет. А кожа, а запах, а фигура? Произведение искусства. Микеланджело не сделал бы лучше.

— Я вижу, ты окончательно свихнулась. Была такая картина — «Его звали Роберт», 1967 года — ровно сто лет назад. Рассказать, чем дело кончилось?

— Пыль с прошлого сдувать — нет. Жить надо здесь и сейчас. Думаю о нём — аж голова кругом идёт. Так что давай закроем эту тему. Ещё обзавидуешься — и разругаемся.

— У нас было достаточно поводов поссориться, и мы этого не сделали. А зависть — чувство мне неизвестное, и ты это знаешь. И уж точно не мне решать, кого тебе любить. Так что не заводись.

— Не завожусь. Он, кстати, догадался, что ты его недолюбливаешь. Уж не знаю, как он к этому пришёл, но вчера вечером сказал: «Твоя подруга Маша считает, что я не способен любить». Я аж обалдела. Промолчала, сделала вид, что не слышала. А он снова: «Ей трудно полюбить, она максималистка». Он вообще любит пофилософствовать, считает, что счастье — это порядок в голове.

— Ну-ну, шизофренией попахивает. Кстати, у тебя же отпуск в начале июня.

— Послезавтра в Анапу летим.

***

Полёт занял пятнадцать минут. «То взлёт, то посадка…» — странным образом из каких-то глубин в голове Роберта всплыли слова давно всеми забытой песни. «Надо будет спеть её Голде», — решил он.

Они заселились в лучший отель города — небоскрёб Orbital, медленно вращающийся вокруг своей оси и открывающий взору песчаные дюны, растянувшиеся на тридцать километров в сторону станицы Благовещенской; к северу — таманскую степь, плавни и мелководные лиманы; к юго-востоку — Лысую гору, а за ней — Кавказский хребет; к западу — бескрайнее тёмно-синее море.

— Красота-а-а! — воскликнула Голда. — Как же я счастлива!

— И я, — рефреном откликнулся Роберт. — Голда, не возражаешь, если я буду звать тебя Золотко? Это почти перевод с английского, — улыбнулся он, обнажив белоснежный ряд зубов.

— Звучит пошловато, но ок. Только обещай: когда мы одни. Знаешь, в детстве мама звала меня Голдик, мне страшно не нравилось, почти как «гвоздик». А папа звал Голдёнком, который со временем трансформировался в Галчонка. Смешно, да? Ведь я не Галя, а Голда.

— Ты моё Золотко!

— Поверишь?! В первые дни нашего знакомства я с трудом произносила твоё имя. Оно ассоциировалось у меня с солидным мужчиной при галстуке с портфелем в руках.

— Да, я знаю, произнося его, ты будто преодолевала препятствие. Поэтому предложил звать меня Роби.

— Ты не перестаёшь удивлять меня своей проницательностью.

Голда засмеялась и игриво набросилась на него. После очередного шторма в спальне она попросила:

— Спой мне, милый, что-нибудь из репертуара Фрэнка Синатры. Я так хорошо засыпаю под его песни, — она благодарно поцеловала Роберта в губы. Он пел, склонившись над любимой женщиной со строгим и гордым, именем Голда. А когда она уснула, он напел ей песенку про «взлёт и посадку, и сырую палатку». «Эта экзотика вряд ли бы ей понравилась», — подумал Роберт, закрыл глаза и в ту же секунду отключился.

***

Маша забежала ненадолго к друзьям, едва те вернулись из отпуска. Роберт стоял чуть в отдалении у окна, чтобы не мешать беседе подруг.

— Голда, какой прекрасный загар. Выглядишь супер! Рассказывай…

— Всё было потрясающе! Во всех смыслах потрясающе: отель, море, шашлыки, вино, Bésame mucho. И… — во время паузы она сделала круглые глаза. — Потрясно-ужасно! Чуть не утонула, дура. Тягуном унесло. Течение такое — в одно мгновение оказалась чёрт знает где. Думала: всё, конец. И кто меня спас, угадай?!

— Роберт? — Маша перевела взгляд на мужчину.

— Да, подруга, мой Роби, — она с нежностью посмотрела на него. — Это к нашему последнему разговору о любви. Не знаю, бросился бы кто-нибудь из моих бывших на помощь так же самоотверженно. Гребла, только силы растратила, а он меня подхватил и поплыл вдоль берега. Вытащил нас из потока. Герой!

— Роберт, скажите честно: в том, что вы бросились на помощь Голде, нет же ничего необычного, вы были обязаны её спасти по инструкции.

— Да. Но я боялся. Не знаю, за неё или за себя, или это был страх остаться без неё.

— Ваш ответ удивил меня, — тихо сказала Маша. После некоторого раздумья она добавила:

— Всё сложнее, чем я думала.

— Это ещё не всё, — резко вклинилась в разговор Голда. — Вечером в караоке Роби свёл всех с ума своим пением, кто-то из посетителей узнал в нём моего спасителя. На следующий день в местных новостях под заголовком «Орфей спас свою Эвридику» выложили о нас репортаж. Так что мы зазвездились там. А у тебя что нового?

— У меня, как обычно, суровый реализм. Начальник, дед старый, подкатил, я ему от ворот поворот, теперь жду увольнения.

— Слушай, у Роби, брат-близнец есть. Может, передумаешь, поменяешь свои принципы, мы тебя с ним познакомим.

— Хороший парень, — подтвердил Роберт.

— Вы сегодня оба сильно поколебали мои представления. Но всё же скажу: нет.

***

Жизнь Голды и Роберта протекала идиллически-однообразно, как в раю.

Маша называла такую жизнь «ватой». Её передёргивало, как только она представляла эту мягкую, безоблачную гладь. В разговорах с подругой старалась не касаться щекотливой темы — не докучать вопросами об её отношениях с Робертом.

В мире вежливых всезнаек, подобных «Алексе» и «Сири», разговоры по душам стали редкостью, поэтому девушки ценили дружбу и живое общение.

«Странно, уже два дня прошло после моего звонка, а Голда не перезвонила», — беспокоилась Маша. И только она об этом подумала, как получила от Роберта СМС: «Голда умерла — во сне оторвался тромб». Сообщение было сухим и жёстким, будто кожу содрали напильником.

Накануне несчастья они, впрочем, как всегда, замечательно занимались любовью.

— Роби, ты меня ухайдакал. Пощупай, как в висках стучит, — сказала Голда.

— Прости, я думал… — он виновато посмотрел на неё.

— Что ты, милый, это было прекрасно! — сказала она и тут же уснула, положив голову ему на плечо.

Роберт проснулся, как обычно, в пять утра; рядом тихо лежала Золотко. За окном занимался очередной чистый ярко-голубой день. Откуда-то прилетела крупная бабочка с жёлтыми крыльями, отороченными чёрным узором, и стала отчаянно биться в окно, не жалея хрупких крыльев. Исчерпав запас сил, она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Позже Роберт решил, что бабочка — душа Голды. Она прилетала попрощаться с ним. Но тогда он не догадался — его шестое чувство не сработало.

Как обычно, Роберт поставил на стол две чашки и, уже разливая кофе, вспомнил, что вторая больше не нужна.

— Зачем мне жизнь, если любимой нет со мной? Зачем мне голос, если она больше не услышит? — спрашивал он себя. — Я обещал спеть ей «Una furtiva lagrima[1]» и не успел. Не успел! — в отчаянии выкрикнул Роберт и запел; слёзы текли по щекам.

Его пение прервал сигнал: «СРОЧНО! Обнаружена угроза саморазрушения. Удалите травмирующий массив воспоминаний. Вы согласны стереть память о Голде?»

Роберт ответил:

— Нет.

— Подтвердите отказ.

— Подтверждаю.

— Отказ от коррекции принят.

В глазах у Роберта потемнело, пение смолкло, голова медленно опустилась на грудь, и он замер.

На станцию управления роботами десятого поколения пришёл вызов. Уже через час андроиды-утилизаторы сняли с Роберта полимерный эпидермис, выкачали гидравлическую жидкость, вынули осевой титановый корд, материнскую плату, шарниры, отделили провода, разложили по местам мелкие детали. На расчленёнку ушло каких-то пять минут, и Роберта не стало.

Впрочем, Голды не стало ещё быстрее.

***

Симпатичная пара шла по дорожке к колумбарию. Блондинка и статный красавец-брюнет с голубыми глазами и волевым подбородком с маленькой выемкой посередине. Они вошли в здание.

Круглый полутёмный зал, в котором звучало ламенто, резко контрастировал с ярко-синим днём за его стенами. Пара остановилась, чтобы привыкнуть к темноте.

— Руперт, я не машина, чтобы помнить её номер.

— Не волнуйся, любимая. Тебе и не нужно его помнить. Я помню: 10000099009789.

Руперт подвёл девушку к ячейке с именем: «Голда Марковна Берг, 2042-2067».

— Ей было всего двадцать пять, какая несправедливость, — сказала Маша, утирая слёзы.

— Да, но Голда была счастлива с Робертом. Лучше минута счастья, чем вечность боли.

— Роберт тоже был философом. Это у вас, по-видимому, наследственное.

Руперт оценил иронию, и его лицо озарила безупречная улыбка во все тридцать два зуба.

— В нас много общего.

— Я заметила. Иногда мне даже становится не по себе, так вы похожи.

— Машенька, не сравнивай нас.

— Да, конечно, Рупи!

Пара вышла из колумбария, ступая неторопливо, так, как ходят в раю, — безмятежно и идиллически-однообразно. И вдруг откуда-то из глубины прошлого Машу торкнуло: «Как вата». Её передёрнуло. Она глянула на спутника: «Эта киношная выемка супер-героя на подбородке. Как же он всё-таки смазлив!» Руперт мгновенно отреагировал — мягко взял спутницу за руку и тем самым отвлёк от неприятных мыслей.

— Напой мне что-нибудь грустное, — попросила Маша.

— «Una furtiva lagrima»?

— Да, пожалуйста.