Летняя кухня

Буквально с младенчества Любаня ненавидела дедушкину летнюю кухню, пропахшую рыбьей требухой. Стоило молодой матери занести её на секундочку в прохладу, как девчонка закатилась истерикой, которая закончилась только после того, как они вышли на улицу. Что могло так взбаламутить ребёнка?

— Пап, выброси ты уже этих пескарей! Кому они нужны? — вечный материнский напев, с которого начинался приезд Любани в деревню. Каждый раз одно и то же!

Потом матьбуквально сдирала висевшие на тонких, как паутина, нитях вяленые пескариные тушки и закидывала их в огромную кастрюлю с помоями, предназначенными для собаки.

— Нельзя! — возмущался дед Ярик и потом весь вечер выковыривал рыбу из смеси перловой крупы со вчерашним супом.

Каждый год Любаню пытались оставить в деревне на недельку, и каждый раз попытки заканчивались скандалом и побегом из дому на реку, где в густых зарослях осоки надрывались лягушата. Этих скользких тварей с запахом гнили Любаня тоже не любила, но она знала наверняка, что после долгих поисков мать согласится вернуться с ней в город.

Спрятавшись в привычном месте, она мечтала о пустыре, куда ходят только самые-самые ребята из школы. Их все уважают! И её начнут уважать. Не придётся делать уроков. Достаточно «вежливо» попросить у заучки и класса. Она так долго ждала именно этого лета…

— А ну, цыц! — прервал её рассуждения чей-то громкий шёпот.

Но откуда? Об этом месте никто и никогда не знал: мало того, что попасть сюда можно было только дав огромный крюк километра в полтора через шоссейный мост, так ещё и про второй остров никто не знал… Все знали про первый! Тот, который на виду у всех разделяет реку на два рукава. Течение со стороны посёлка сильное настолько, что никто не рисковал лишний раз переплывать её, разве что на спор! Второй же остров притаился в высоченной осоке… да и в целом был так низок, что его скрывало любое маломальское наводнение. Его и не снесло-то только из-за гранитной глыбы, служившей остовом.

Попасть в тайное место тоже не так просто. Несмотря на тихое течение и кажущуюся стоячей воду, глубина огромная и только три камня, покрытых плесенью, вели к острову и путь этот знала только Любанина бабуля, которая когда-то его и показала. Вот почему чужой голос испугал девочку настолько, что она было пустилась в бега, мало ли кто это мог быть, да ей не дали. Чья-то очень сильная лапища схватила её за шиворот и посадила на место.

— Сиди и не дёргайся, — велел ей знакомый мужской голос.

— Дед? — Любаня запнулась обо что-то и шмякнулась прямо в воду, распугав лягушачий хор.

— Ну вот, я же говорил!

Пока дедуля помогал ей выпутаться из осоковых зарослей и вылезти на берег, Любаня переживала только об одном: она не помнила ни его имени, ни имени бабушки, чья любимая «императорская перечница» стала причиной её падения. И ведь не просто же «Женя» или «Саша», какое-то редкое, почти такое же старое имя, пропахшее изысканными французскими духами… или не духами. Тогда чем?

— Пиявки! — внезапно вскрикнула Любаня и вновь свалилась в воду, не успев толком выбраться на островок.

Её действительно кто-то куснул за голую лодыжку, потом ещё, и ещё.

Колючая вода перекрыла дыхание.

Дед смеялся, стоя на суше, словно ничего такого не происходило. Ему, видимо, забавно было наблюдать за тем, как муть заглатывает Любаню, словно большая рыба.

«Зря не дочитала», — в последний свой вздох усмехнулась девчонка и опустилась под воду. Далеко не пиявки щипали её, а те самые пескарики, чьи трупики украшали летнюю кухню, нанизанные на лоснящуюся в лучах солнца леску. Хоть и воняли нещадно, они были вкусными. Ради них Любаня не раз проникала в приземистый домишко втайне от матери и грызла их вместо сухарей.

— Нам в армии специально солёное давали, чтобы меньше пили, — рассказывал не раз дед, по-видимому, самому себе.

— Разве? От солёного сильнее пить хочется, — возражала ему Любанина мать.

— Нужно немного перетерпеть, и сутки пить не захочешь.

Сильные руки подхватили Любаню.

— Тише-тише. Размахалась! — ругался дед. — Ну всё, всё. Давай, пошли потихонечку.

Ноги коснулись дна, покрытого скользкими от ила камнями.

Всего пара минут, и они были на острове… не на том, что спрятан в зарослях, а на основном, всем известном. Солнце клонилось к закату, на противоположном берегу Любаню в очередной раз искали с собаками.

— Сюда! — крикнул дед. — Зовите скорую.

Задыхалась девочка, а синим, как смерть, был он. В кармане он нащупал ту самую «императорскую» перечницу с заключёнными в ней дождевыми червями. Ну и дурень же! Вместо того, чтобы спасать ребёнка, первым делом безделицу спас.

«Ярополк и Елена», — вспомнила Любаня старую свадебную фотографию. Бабуля у неё была тот ещё чертёнок — в театре пела, пока всё не полетело в тартарары. Тогда они и переехали в деревню, продав всё, кроме свадебного сервиза, от которого только перечница и осталась: тарелки и супницу расколотили дети и внуки.

— Деда, почему ты меня выгонял с острова? — спросила Любаня, развернувшись со спины на бок.

Странная тошнота подкатила к горлу, сквозь него потекла вода.

— Давай, милая, давай! Дыши, — опустился рядом с ней дед.

— Ответь! — вот упрямая, задыхается, а всё ей надо знать.

— Не выгонял, — растерялся Ярик. — Скользко же, а ты ёрзала, руки к воде тянула.

— А потом смеялся, когда свалилась! Мне страшно было, — Любаня не заметила, как вдохнула полной грудью, и зарыдала как ненормальная.

— Там же мелко, — промямлил дед и со всей дури кинул в воду перечницу, едва не попав ею в надувную лодку со спасателями на борту.

В тот же день Любаня с матерью уехали, оставив старика одного в большом деревянном доме, и лишь спустя неделю вернулись назад. Круглохвостая Майка не встретила их своим привычным заливистым лаем, лишь слегка повела ушами. «Жива!» — обрадовалась Любаня и понеслась в летнюю кухню за свежей водой и помоями: собака явно хотела есть.

Внутри вместо привычного запаха кишок её встретил табачный дух вперемешку с кислятиной перегара. Под потолком сверкали совершенно пустые лески. Кастрюля с объедками покрылась чёрной плесенью.

— Деда, ты как? — спросила она бесформенное нечто, растёкшееся по старенькому стулу.

— Запрещала, да? Потом опять. Отстань! — он отмахнулся от внучки и, шатаясь, дошёл до тумбочки, где хранил снасти для рыбалки. — Стояла там столько лет и снова стой.

Увы, перечницы на месте не было. Он осел, сжав руки в кулаки и сильно-сильно зажмурившись.

— Тише, деда, тише, — обняла его Любаня. — Я верну бабушку, ты не волнуйся.

В кухню влетела подбоченившаяся Любанина мать, но остановилась как вкопанная. Вместо ора она молча вынесла собачьи помои, вылила их и собрала по соседям объедки — в общем, выходила Майку. Сама же Любаня, хоть и хрупкая, отвела деда в дом и айда по знакомым дворам искать ласты и маску с трубочкой — нашла вместе с пловцом, а уже он отыскал,и очень быстро, старую «императорскую» перечницу. Жаль, что она треснула! Впрочем, даже такой был рад Ярополк: он бережно склеил её и поставил на место.

В следующем году Любаня осталась у деда на всё лето. Они вместе побелили старые стены, покрасили свежей краской окна и вновь завели коз — Нинку и Зинку, точно таких же, каких когда-то растила Любанина бабушка. И тогда кухня запахла по-новому: парным молоком и свежей кашей с мясистыми костями… А рыба? Ну что ж, вместо неё дедушка завёл привычку ловить раков. Они как-то повкуснее пахнут, да и едят их буквально все.