Галстук-бабочку к завтраку!

В одном небольшом городке жила-была настоящая Старая Перечница. Нет-нет, это была не ворчливая соседка с третьего этажа. В центре кухонного стола горделиво стояла массивная дубовая мельница для перца, высотой в тридцать сантиметров, похожая на шахматную ладью-переростка.

Она считала себя главой семьи Ивановых.

К радости ли, к печали ли, но Перечница была убеждённой консерваторшей и эстетшей. Она категорически отказывалась молоть перец в пельмени, считая их вульгарными мясными мешками, и соглашалась работать только над изысканными соусами, да и то, если ей предварительно зачитывали вслух меню на французском.

— Дорогой мой, — скрежетала она, когда Пётр Петрович пытался насыпать в неё дешёвый перец из ближайшего продуктового магазина, — вы пытаетесь запихнуть в меня эти жалкие вонючие шарики? Да это не специи, а какой-то прах надежд вашей бывшей жены. В моё время перец имел характер. А сейчас? Сейчас у него нет даже чувства вины за свою безвкусицу.

— В этом доме совершенно исчез дух аристократизма! — скрипела она, вращая своей тугой деревянной головой. — В воскресенье утром вы ели макароны по-флотски прямо из сковороды. Пётр! Это плевок в мою столетнюю родословную!

— И вообще, вы заметили, как много у вас в доме дерьма? — бубнила она, внезапно переходя на пулемётную очередь сарказма. — Специальные ложечки для яиц, специальные вилочки для рыбы и даже специальная ерундовина для удаления косточек из авокадо, которое вы купили из-за модного названия «Питтер». Вы только вдумайтесь, Пётр!

Пережёвывая горошины, ворчала она Марине, жене Петра Петровича:

— Вы создали целую религию вокруг процесса пищеварения: «О, в этом соусе слишком много ешек!», «О, это блюдо полно глютена!» Послушайте, планета в огне, океаны забиты пластиковыми бутылками, а вы боитесь, что я чихну вам в тарелку. Да мой чих — это единственное искреннее событие в вашей зожной жизни!

Однажды, чтобы оживить вкус своего омлета, заспанный Пётр Петрович потянулся к Перечнице. Он был дважды завёрнут в помятый, местами засаленный халат из яркой персидской материи с широкими рукавами по неизменной азиатской моде. При первом же повороте мельница с сухим щелчком заклинила.

— Слушай, ты, — буркнул Пётр Петрович, тряхнув перечницу, — что началось? Опять застряла?
— Помните, Пётр Петрович, когда вы пять лет назад запихивали в меня гречку, было неэстетично, но тогда вы хотя бы улыбались… А сейчас? — нежное зубчатое воркование из недр дубового корпуса перешло в скрежет. — Я не застряла, я бастую.
— Что?
— Вы, Пётр, вчера ели селёдку прямо из банки. Это не что иное, как кулинарное варварство. Мои шестерёнки покрылись ржавчиной стыда. Ни крупинки перца, пока не наденете галстук!
— Какой галстук за завтраком, ты, старая перечница?!
— Галстук-бабочку, — уточнила Перечница. — И уберите это жёлтое месиво со стола. Оно оскорбляет мой взор.

Горделиво, словно на ней была тиара, а не наспех закрученное махровое полотенце, на шум пришла Марина. Перечница величественно развернула в её сторону голову:
— Мадам, я видела, как вы пили растворимый кофе. Если это не повод для развода, то я не знаю, что такое честь.
— Да ты совсем с ума сошла! — ахнула Марина. — Я тебя в антикварный сдам!
— В антикварный? — Словно заскрежетав металлом по камню, переспросила Перечница. — Там хотя бы я буду стоять рядом с приличным комодом эпохи Людовика XIV, а не с вашей микроволновкой, которая, оставляя суп холодным, нагревает только тарелку. Это же бытовой садизм! Отныне желаю, чтобы каждое блюдо сопровождалось игрой на клавесине.

После этих слов Старая Перечница была отправлена в кладовку.
Когда со звуком падающей крышки гроба дверь кладовки захлопнулась, Перечница покрутила головой. Перед ней стояли банки с солёными огурцами, помидорами и баклажанной икрой, коробка с новогодними игрушками. Попахивало старыми тряпками, резиной и ржавчиной.

— О, боже мой… — простонала она. — Меня сослали в гастрономическую Сибирь. В камеру хранения бытового позора.

Среди коробок с ненужными вещами поблёскивал старый пылесос «Сатурн», напоминающий астматического бегемота, который, пытаясь всосать в себя великий Космос, подавился клоком кошачьей шерсти.

— А это что за недоразумение? — процедила Перечница, разглядывая пластиковое ведро с надписью «Для ремонта». — Вы посмотрите на этот оптимизм. «Для ремонта». Как будто в этом доме можно что-то починить. А где совок «Для экзистенциального краха», где тазик «Для несбывшихся надежд Марины»?

Старая Перечница повернулась вокруг своей оси.
— Ой, это кто? А-а-а, хлебопечка! Падшая жрица мучного соблазна! Дай-ка угадаю: первую неделю тебя вожделели больше, чем отпуск на Мальдивах. Потом оказалось, что хлеб требует не только муки, но и наличия мозгов.
— Знаешь, дурында, — продолжила Старая Перечница, поцокав шестерёнками, — в чём твоя трагедия? Тебя купили не потому, что хотели печь хлеб. А потому, что им казалось, что они — те самые люди, которые пекут хлеб. Вкусный и здоровый. А в реальности? Попирая свои же зожные принципы, они жрут дешёвую колбасу перед холодильником, пока ты здесь покрываешься пылью несостоявшихся амбиций своих хозяев.

Хлебопечка угрюмо блестела кнопкой «Меню».
— О, помигай мне ещё! Ты же знаешь, что я права. Твоё меню — всего-навсего список того, чего в этом доме никогда не случится. Чиабатта? Бородинский? Не смеши мои шестерёнки. Твой предел — паутина с тараканами вместо изюма.

Взгляд Перечницы упал вниз.

— А вот и он! Символ мужской импотенции в мире сантехники!

На полу из коробки с инструментами торчал ржавый разводной ключ.
— Оря матом и пытаясь доказать, что ещё самец, Петечка вспоминает тебя, когда пол залит ароматной канализацией. Он не знает, как тобой пользоваться, но хранит на случай апокалипсиса.

Она брезгливо отвернулась.

— Неужели и меня когда-то купили только из-за того, что в витрине я была красотка?
Качнулась слегка вправо-влево.
— Да ну, нет, конечно, чушь. Я — произведение искусства!

С верхней полки медленно свалился пакет с пакетами. Перечница тяжело вздохнула.
— Ох-о-хо… Святая святых! Конечно. Великий Архив Полиэтиленовой Империи. Выбросить пакет — это слишком радикальный шаг для людей, жрущих докторскую колбасу руками. Они думают: а вдруг наступит день, когда именно этот рваный пакет из «Пятёрочки» спасёт человечество от потопа?

Пакет прошуршал, словно оправдываясь.
— Заткнись. Вы, пакеты, — истинная философия двуногих пельменей. Бесполезный хлам, оставленный на всякий случай, хранится дольше, чем их любовь, брачные клятвы и гарантия на эту треклятую хлебопечку. Вы не что иное, как завтрашний день человечества: мятый, шуршащий и абсолютно пустой внутри.

Старая Перечница скривилась от отвращения.

Заточение, однако, закончилось внезапно. В гости к семье Ивановых приехала маленькая племянница Петра Петровича. Днём, пока взрослые ругались, покупать ли овощной спиралайзер, или нет, девочка, насмотревшись одинаково бестолковых мультиков, изнывая от скуки и безделья, залезла в кладовку.

— Ой, какая смешная ракета!

Девочка схватила Перечницу, нацепила на неё розовый бант и из окна тринадцатого этажа запустила в космос.

— А-а-а-а-р-р-р-р… — взревели двигатели Старой Перечницы. Пролетев по длинной параболе, массивная дубовая мельница для перца высотой в тридцать сантиметров шмякнулась головой вниз в центр детской песочницы.

Говорят, Перечнице там даже понравилось. Там не было пельменей, хлебопечки, противной Марины и вечно жрущего Петра Петровича. Зато было много песка, который, если очень сильно зажмуриться, напоминал изысканную серую соль «Sel Gris», о которой она так мечтала. Песок скрипнул в жерновах, и впервые за сто лет Старая Перечница не стала спорить с реальностью.

Ивановы же, хотя и вздыхали иногда с грустью, с тех пор пользуются молотым перцем из пакетиков. Он, конечно, безвкусен, зато не требует галстуков и игры на клавесине за завтраком.