О перспективах "хождения в народ" этнографами

Когда-то (впрочем – недавно!) собирание и классифицирование «народного материала» стало не просто модным, а превратилось в науку, доступную многим, не требующую специальных познаний, кроме пытливости и терпения. Последовало вполне естественное открытие «двоеверия», что озвучивали как «суеверия», и в очередной раз объяснили темнотой русского народа, срочно требующего мер по его образованию, вплоть до изменения самого образа жизни и даже жилищ.

Беда всех этих желающих изменить кому-то жизнь к лучшему, заключена в том, что всяк раз они и понятия не имеют, что собираются менять. Ранимые дворянские души пушкинской поры терзались, видя «курные избы», отапливающиеся «по-черному», а еще более избы, в которых нижняя часть была отведена под животных, дети спали над ними – как можно так жить!?

Да, для тепла, недоумки! Животные собственным теплом обогревают, да и лес-то, чай, барский, управляющий - сволочь, хвороста не соберешь. А «курная изба» той причиной, что вы сами ввели налог со всякой трубы! Что поделаешь, зато теперь по насекомым лишний раз дымом проходимся, одежду подвешивая, у нас вшей нет – они в барских домах с клопами дружбы водят, да еще на станциях. Опять же, продукт в подкрышье в дыму готовится, лучше сохраняется. А что глаза ест, так пока топится, мы там не сидим, дел много, а надо, так низом, пригнувшись - мы привыкшие…

Этнографические исследования обошли стороной те земли Северо-Западного пограничья, что прилегали к латгалам и белорусам, они сосредоточились на Пскове и Новогороде. Попутно обнаружив такой казус, что от новгородских былин не осталось и следа на новгородской земле. Они «переселились» на Север, ушли в изгнание.

- «Отсутствие дисциплины русского народа, не предоставляет возможности найти сами признаки существования у этого племени какой-либо истории до призвания ими Рюрика, или связанных с тем временем общественных законов!»- исходил доказательствами очередной немец, из числа призванных Петром Первым для составления российской истории, когда носителей знаний о прежних временах целыми общинами дожигали в срубах, обставляя это самосожжениями.

Резонность жалоб Терещенко (см. «Быт русского народа» изд. 1848 года в 4-х томах) о борьбе с "носителями информации" (фрагмент-цитата осовременен принятым такими «изыскателями» определением).

Борьбе с (…)! И тут удивление, и туточки вопрос - а доходило ли до случаев рукоприкладства (это был еще период "крепостного права") к "носителям информации", коль речь о тех-то годах и не меньше как"борьбе этнографов-собирателей"с.. (читаем дальше): «суеверными людьми», что никак не соглашаются пересказать свои обычаи, да и не всегда можно положиться на верность передаваемых известий, занимающиися переиначиванием и нарочитым указанием противоположного».

Сколь часто имело следствием ту логическую подоплеку, что называлась «священный синод»? т.е. инстанцию, которой всем попам, совершающим «тайну» исповеди, вменялось докладывать о крамоле, и в первую очередь – языческой? 

Любопытно, что изыскатели столкнулись и с такой трудностью, которую описали, как «чрезмерная разнообразность сведений об одном и том же предмете».

И получается - вынуждены были "фильтровать", оставляя удобное себе, парадной этнографии?

«Хождение в народ» ради сбора этнографического материала, стало особо модным едва ли за сто лет до следующей революции, столь перетряхнувшей русский народ, что последующие поиски превращались в пустое дело. Но к этому времени осталось лишь единственное «слепое» географическое пятно, которое не было исхожено собирателями вдоль и поперек. Но его никто так и не заметил. Северо-Западное пограничье (в той своей части, что коснулось Белоруссии), Латгальская возвышенность и прилегающие к ней болота. Места, куда устремились «староверы», избегая пресса Николая-Палкина, что запретил хоронить их на кладбищах с писанием имен и занесением тех усопших в церковные книги.

Государь стремившийся к единообразию государства, переусердствовал и оставил, как признался сам, своему наследнику «полное расстройство дел». Печальный памяти указ Николая Первого (об запрещении писаться староверам в «кладбищенских книгах») служил целью подрезать их корни, вынудил тех на новое переселение (речь о староверах Северо-Запада) и осесть средь латгалов. Места благодатные, латгалы не веровали всерьез в «католического папу», рассматривая это обязательством – кому платить «церковную десятину».

Староверы (не путать со старообрядцами) до времени как-то уживались с властью, соблюдали собственные обряды и обычаи, избежали «крепости» (крепостного права) или выкупились, вырвав из рабства всех родноверов, были «беЗпоповцами» (именно так – «без» и по сей день, не признав «беса» и в этом праве), ибо не желали иметь соглядая властей, платили двойной налог – «за веру», впитывали в себя все «толки», всех желающих веровать «собственным умом или по заветам предков», то есть, прикрываясь Христом, как щитом, были по большей части теми самыми язычниками (которых искали и не могли найти этнографы), готовыми креститься хоть кулаком, да хоть бы и двумя руками единовременно – лишь бы отстали, являя гостям парадное – «старообрядие» и пряча «староверие». Повод не раскрываться был и остается железный: «вы не мы», понимая это как «вы – немы»… - робичичи, одним словом! 

О чем говорить с глухонемыми? Не услышат, а услышат – не поймут, а поймут – переиначат.