"Парус для писателя", глава четвёртая: Повторы

— Сколько вам лет?
Я ответил. Пришел устраиваться на работу, уже выйдя на заслуженную пенсию.
— Понимаете… хммм… — начальница отдела кадров, шатенка лет тридцати-тридцати пяти, замолчала, старательно подбирая слова, — опыт работы мы ценим, это безусловно, но возраст, ээээ, болячки… вы больничный будете брать чаще, чем получать зарплату. Извините, но вы нам не подходите…
Ушел, в сердцах хлопнув дверью чуть сильнее, чем позволяли мои внутренние правила приличия. Сколько вам лет?! Какого лешего! Да пошла она!
В субботу договорился встретиться с женщиной. Познакомились в сети. Гороскоп, статус, внешность. Полное совпадение!
Ждал встречи, как ребенок окончания школы! Волнение нарастало постепенно, а когда зашел в кафе, сел за столик и посмотрел ей прямо в глаза, сердце затрепыхалось, словно у зайца.
— Алексей.
Она улыбнулась:
— Светлана, — поправила волосы, что и так лежали идеально, коснулась воротничка своего синего с изумрудными вставками шелкового платья, поглядела на меня, — а сколько вам лет?

Маша смотрела на кактус. И что с ним может быть не так? У всего отдела цветёт, а у неё — нет. Уж она и поливала его по схеме, и торф специальный использовала, и солнышка вдоволь давала, и температурный режим соблюдала — всё одно. Девочки наперебой рассказывали, сколько у кого цветочков вылезло, как долго цветут, какого цвета. Маша поджимала губы и думала, что обсуждать это необязательно: вот же он, на столе начальницы стоит, кактус-прародитель, всем кактусам кактус! Цветёт, выпендривается.
Маша приняла волевое решение — разрешила своему кактусу не цвести. Вроде и обидно должно быть, но с другой стороны не сгнил ведь, не высох, не пожелтел. Стоит себе, своей кактусовостью глаз радует. Так тоже красиво. И пусть он будет такой один, только у неё. Не цветущий.

Эри должна была стрелять последней. Едва она встала перед мишенью, тело словно сковало: она чувствовала каждый взгляд, оценивающий любое, даже едва заметное движение. Кажется, даже вдохи и выдохи были заметны. Оценены. Подвергнуты критике. Правая рука нервно дёрнулась, выпустив стрелу раньше времени. Наконечник вонзился в дёрн. За спиной зашептались и даже пару раз хихикнули. На этом занятие закончилось, все ушли переодеваться. Кланяясь — на самом деле пряча раскрасневшиеся щёки и пристыженный взгляд — Эри упросила инструктора оставить ей ключи.
В одиночестве и тишине будет лучше. Должно быть лучше.
Две из четырёх мимо мишени.
Когда Эри натягивала тетиву в третий раз, услышала позади шаги.
— Не помешаю?
Вернувшийся Ёширо ей помешать не мог. Он не впивался взглядом, не сбивал с настроя, не вызывал чувства зависти. По одной простой причине — он был слеп. Эри промолчала, но он, кажется, и не ждал от неё ответа.
— Расслабься, — тихо посоветовал из-за спины Ёширо. — Тебе ведь не нужно попасть в центр. Нужно просто попасть. Это немного другое, так ведь?
Плечи дрожали. Дрожали руки, колени, губы. Нет, не так. Все ждали от неё правильного выстрела. Красивого выстрела. А не того, что сегодня произошло.
— Целься в другое место. Никто кроме тебя об этом не узнает.
Эри поджала губы, накрепко заперев непрошенную дрожь, медленно переместила левую руку так, что наконечник едва касался края мишени, замерла на мгновение и отпустила стрелу.
— Поздравляю, — среагировал Ёширо на звук стрелы, вонзившейся в мишень. — Ещё раз?
Четвёртая стрела тоже попала в цель.
На следующий день Эри снова стреляла последней.
Хотелось Эри этого или нет, но всеобщее внимание сейчас было приковано именно к ней. Левая рука впилась в обмотку и всё равно вела наконечник стрелы из стороны в сторону, то едва касаясь внешнего круга мишени, то прочерчивая отрезок, проходящий точно по центру; правая остро ощущала натяжение тетивы, дрожала и ныла, упрашивала сбросить напряжение и отпустить стрелу в полёт. Взгляды других учеников из товарищеских превратились в конкурентные и, словно уплотнившись, назойливо давили со всех сторон — эй, выпускай уже, сколько можно? Под ними рука Эри дрожала, слабела, и сама Эри следом: стойка теряла твёрдость, корпус незримо смещался вперёд, подальше от цепких, критически оценивающих глаз. И всё же один человек, если и смотрел на неё, то не видел — этому-то невидящему взгляду Эри и доверилась. Стрела взвизгнула и устремилась к белой точке, прямо в сердце мишени.

Саша лежала на диване и составляла список: молоко, батон, сливки, растворимый кофе, лук и макароны. Средство для мытья посуды, зубная щётка (нет, лучше две!), салфетки. Салфетки обязательно, можно сразу большую упаковку, на сто штук. После магазина надо зайти на почту. Нет, лучше до. Стоять в очереди с тяжёлым пакетом – бр-р! Значит, решено – до магазина.
На асфальте наледь, пунктирная дорожка песка. Две ступеньки, тяжёлая дверь. Синего – почтового – цвета. Синим огнём горят фонари. Синий штемпель на конверте. Синяя стойка, закрытая оргстеклом, как забралом. Саша забрала посылку в голубом – а вовсе не синем – пакете.
Песок ведёт к супермаркету, как хлебные крошки Гензеля и Гретель. Слишком холодно для птиц – да и какие птицы едят песок? Вроде как некоторые глотают камни для пищеварения – Саша не уверена. Дорожка прервалась. Полосатая плитка на полу, липкое пивное пятно. Дальше, дальше. Молоко, сливки, батон. Лук? Весь какой-то лежалый. Обойдёмся без него. Растворимый кофе по акции? Тогда сразу две банки. Осталось взять хозяйственные мелочи – и на кассу. Чёрт, макароны!

Кто-то смотрит. Чувствую взгляд, будто крохотное насекомое с тоненькими лапками ползает по спине. Не оборачиваюсь, продолжаю собирать землянику. Точно смотрит. А вдруг медведь? Сама ухмыляюсь– откуда в нашей лесополосе, истоптанной вдоль и поперёк грибниками, ему взятся? Кусты шевелятся. Может пугает кто? Чтоб убежала и бросила ягоды? Ага, щаз. Пусть смотрит. Краем глаза замечаю что-то бурое – точно медведь! Кожу на затылке стягивает, адреналин по венам, сердце стучит, мышцы горят. Бежать-то нельзя! Закрываю глаза, замираю. Опять смотрит.
Вздрагиваю от громкого: «Тяф!». Передо мной толстенький щенок с белой полосочкой на лбу, переминается на коротеньких лапках, смотрит, наклоняя голову, то в одну, то в другую сторону.
– Откуда ты тут, дурашка?

Таня не любила холод. Зимой ходила в тёплой шапке, носила толстые свитера и всегда включала дома дополнительный обогреватель. А ещё тепло дарили новогодние праздники, которые Таня с детства очень любила. В этом году они обещали быть особенными – Сергей хотел познакомить её с родителями. Новая веха в их отношениях. Таня немного переживала, но не сильно: почему она может не понравиться? Симпатичная, образование есть, неплохо зарабатывает.
Дом родителей Сергея находился за городом, и он уехал к ним на пару дней пораньше, а Тане пришлось задержаться из-за работы. С утра пораньше 31-го она загрузила в машину подарки, конфеты с мандаринами и отправилась в путь. Навигатор проложил маршрут и привёл в нужное место.
Заранее приготовленным аквагримом Таня быстро нарисовала тёмный олений носик и белые пятнышко на лбу, потом надела обруч со смешными рожками.
На пороге её уже ждал Сергей с родителями. Немного неловко чмокнув Таню в щечку, он познакомил всех. Обдав Таню ледяным взглядом, от которого замерзла бы и незамерзайка, мама Сергея «пошутила»:
– Ну, главное, чтоб моему сыну рогов не наставила…
Новый Год обещал быть длинным.

Таня не любит холод. Сергей обдал девушку холодом. С их отношениями всё ясно. Если не убежит будет дурой)))

Вы, конечно, можете мне сказать, что жизнь отличная штука, и всё, что ни делается – к лучшему. Вы можете сказать, забудь про неудачи, ты всегда должен стремиться к успеху, к тому, чтобы вокруг тебя происходили какие-то события, мелькали красивые люди, затягивали интересные встречи! Движуха! Чтобы у тебя было много друзей. И тогда успех не замедлит случиться. Это ведь так важно, быть успешным в жизни. И ты легко можешь этого достичь. Просто надо в это верить. И главное — надо почаще всем улыбаться.
А ещё, о! Последняя модная фишка – улыбаться самому себе, в зеркале, по утрам, ага! И убеждать самого себя в том самом зеркале, как у тебя всё клёво в жизни. Ох! Где я, и где то зеркало… Ну да ладно. Ещё вы можете сказать, что унылый человек сам себе враг, и никогда не добьётся того, чего достигнет вечно улыбающийся и всегда всем нравящийся чувак. Ох! А нет, теперь ах! Короче, вы, конечно, можете мне всё это сказать, да.
Только я вам не поверю.

Быстро, но тщательно сполоснув под краном руки, Василь Василич вытер их вафельным полотенцем, заботливо поданным работающей с ним бессменно вот уже около десяти лет медсестрой Руфиной. Когда-то давно, только-только устроившись в эту поликлинику врачом-педиатром сразу после ординатуры, он вылечил её сынишку от вечных соплей, доставлявших тому несказанные страдания, особенно по ночам. И с тех пор Руфина стала его самым верным соратником в нелёгком деле оказания помощи страждущим детям.
Так же тщательно, как и споласкивал, Василь Василич вытер руки, проверил, чтобы они были тёплыми, и повесил полотенце на крючок.
И с улыбкой повернулся к очередному маленькому пациенту:
— Так-с, ну, что тут у нас?
Несмотря на то, что был Василь Василич моложе той же самой Руфины, в поликлинике все уважительно называли его по имени-отчеству. И не только в поликлинике, даже жена называла его именно так – после рождения подряд третьего сына. Мол, негоже быть Васей многодетному отцу. Но работать Василь Василичу всё равно приходилось, как Васе, много и по-молодецки споро.
Вот и сейчас после приёма в поликлинике он торопился по вызовам, чётко сверяясь со списком, тоже заботливо составленным той же самой преданной Руфиной. И в каждой квартире, где его ждал болеющий малыш, добрый доктор Василь Василич тщательно мыл руки и широко улыбался:
— Так-с, ну, что тут у нас?
И когда наступивший наконец-то вечер, да что там, вечер – почти ночь, напоминал Василь Василичу, что дома его ждут жена и дети, он точно так же, переодевшись и тщательно вымыв в ванной руки, с широкой улыбкой появлялся в уютной кухне:
— Так-с, ну, что тут у нас?