Два главных слова

В продолжение темы Ерофея Гольда о детских снимках. Это одна из самых приветливых моих фотографий. Выражение лица сдержанное, но общий посыл «Какого чёрта?! Кто вам позволил меня снимать?!» сохранён. На большинстве других я либо ору, либо сосредоточенно смотрю в сторону, в ожидании, когда родительская хватка ослабнет и можно будет смыться из кадра. Есть ещё один вариант: меня разбудили и начали снимать раньше, чем я осознала происходящее. Вопрос к родителям, зачем было столь низко и бесчеловечно поступать, беспокоит меня до сих пор.

Возможно, вера, что фотографии крадут душу, открылась мне при рождении. Но, скорее, это просто недовольство, что её видно. Базовые свойства личности проявились во мне очень рано. Все три: неустанная борьба за право на выбор и личные границы, чёткое понимание, что дальше обязательно будет какая‑нибудь лажа, и общее паскудство характера, автоматически вытекающее из первых двух положений.

Моим первым словом было «Сам!», вторым — «Вот!». В принципе, стоило на них и остановиться. 

Первое означало, что не надо пихать в меня своими руками ложку с кашей, мешать падать с кривеньких ножек на жёсткий и грязный асфальт, подсаживать куда‑либо, препятствовать попыткам залезть на шкаф и уж тем более с него снимать (сама залезу, сама свалюсь).

Второе содержало непроизносимую пока сентенцию «А я вас предупреждала!». Им я комментировала кашу на полу, диатез от лекарств и незнакомых продуктов, синяки и ссадины, оторванные кружавчики и рюшечки девчачьих платьиц (Зачем такое надевать?! Ну, ясен же пень, зацеплюсь за что‑нибудь!).

Третьим родители ожидали слово «Дай!». Странные люди. Зачем «Дай!» осознанной личности, вполне освоившей «Сам!»? Просит и требует тот, кто самостоятельно взять не может. Поэтому третьим было: «Какать хочу!»

К горшку оно не относилось. Горшок купили самый красивый какой нашли: эмалированный, с цветочками на боку. Какое‑то время я носила его на голове, как панамку, потом резонно рассудила, что для задумчивого сидения он подходит гораздо лучше.

Сказанное в нужный момент «Какать хочу!» придавало родительской жизни драматизма и динамичности. Особенно зимой. Надо было только подождать, пока тебя упакуют в сорок восемь капустно‑шерстяных слоёв, несмотря на борьбу за личные границы, потом впопыхах оденутся мама или папа и унесут кульком на руках на улицу, пешком с пятого этажа. И вот, когда гордый от свершений родитель, утирая пот со лба, ставит тебя на землю, надо пронзительно, на весь двор, орать: «Какать хочу!».

Впрочем, летом это тоже работало, если выбрать правильную ситуацию. Мой бенефис случился в аэропорту Шереметьево. Родители решили съездить к морю и взяли меня с собой. Не столь от наивности, сколь от безвыходности: единственный человек, кому мама могла меня доверить, — её собственная мама — была уже там вместе с моим старшим братом.

В самолёте до Москвы родители уснули, а я слиняла. Сначала перезнакомилась со всеми неспящими пассажирами, потом разбудила спящих и тоже познакомилась. К двум годам словарный запас у меня был почти как у телевизора. 

Удивительно толерантное было время: никому даже в голову не пришло шуметь «Чей ребёнок?!».

К моменту, когда мама и папа выспались и начали испуганно бегать по салону в поисках потерянной дитятки, я мирно сидела на коленях у некой почтенной тётеньки в другом конце самолёта, доедала конфеты из неизвестно кем даденной коробки и вела светскую беседу. На умильные всплески «Симочка, доченька, вот ты где!» я ответила по пунктам:

• Первый раз вас вижу.
• Зовут меня Машенька.

• Жить отныне буду в Москве, вот у этой тётеньки.

Демарш не удался. Дама оказалась слаба духом и непоследовательна: подло вернула очаровательного ребёнка согражданам, размахивающим свидетельством о рождении. Мстить московской предательнице у меня ресурса не было, и радость жизни вместе со справедливостью, как всегда, настигла родителей. Ответочка за нарушение моих планов на столичную жизнь припрыгала спустя несколько часов. Прямо на лётное поле. Слушать завывания «Какать хочу!» пришлось не только родственникам, но и всем желающим лететь в Симферополь этим рейсом. Уговоры потерпеть до самолёта не сработали, папино предложение облегчиться на газетку оскорбило меня до глубины души: к вою добавился рефрен «Где мой горшочек?!». В итоге физиология и врождённая брезгливость всё‑таки победили: между грязными штанишками и позором газетки пришлось выбрать второе.

С родителями я не разговаривала до Феодосии, где бросилась на шею бабушке с рассказом о пережитых бедах и унижениях и требованием забрать навсегда от этих бездушных субъектов. Потом мне впервые показали море, и от восторга я пыталась утопиться в нём с разбегу. В последующие годы в Крым меня возила бабушка, потому что она — ветеран войны, и ей в этом мире уже ничего не страшно, даже любимая внучка с врождённым паскудством характера.

Но это уже совсем другая история.

Детёныш с фотографии смотрит: «Вот!».
Я развожу руками: «Вот… Извини, если что. Зато — сам!».

Мама, папа, спасибо вам, что вы всё это как‑то пережили и умудрились сделать моё детство счастливым, как я с вашими намерениями ни боролась!